— Слушай, Саныч, — отвечал сонным голосом Горшков, разбуженный товарищем, желающим поделиться своей гипотезой, — это отличный синопсис фантастического романа, тебе стоит им заняться.
— Я тебе как учёный учёному, если ты ещё не забыл, что мы ими являемся, хотя бы формально, говорю о том, над чем работаю, а ты мне про художества.
— А я не вижу в твоих речах необходимой для серьёзной научной работы базы, это неплохая фантазия, может даже применима в философии каким-нибудь образом, но никак не состоятельная гипотеза. — Он помолчал, после добавил примирительным тоном: — По крайней мере, не сейчас, не в таких формулировках.
— Ладно, — Солодов вздохнул, — понял тебя.
Он собрался класть трубку, но не успел, так как друг заговорил раньше, чем это произошло.
— Может сходим куда? Я думаю, тебе развеяться надо, а то сидишь там один в четырёх стенах.
— Не, Сань, давай в другой раз.
— Ну, как скажешь.
Солодов наконец закончил вызов, огляделся, думая: «А что с моими четырьмя стенами не так?» Вокруг было не прибрано, даже грязновато. Задержав дыхание и медленно обречённо выдохнув, запустивший квартиру хозяин вяло пошагал к заваленному одеждой креслу с намерением начать уборку с него. Однотипные рубашки давно требовали себя погладить, но руки у Александра Александровича всё не доходили. У кресла стояла массивная старая тумбочка, на которой помимо электронных часов была лишь опущенная фотографией вниз рамка. Рука сама потянулась к ней в стремлении поднять, но Солодов одёрнул себя, решив не ворошить лишний раз воспоминания о рано покинувшей его жене. Как всегда бывает с образами из прошлого, они не подчиняются человеческой воле, прорываясь через все — даже самые мощные — внутренние преграды. Бросив рубашки в шкаф, к другой такой же сваленной в кучу одежде, Александр Александрович приметил детскую игрушку сына; в последний раз они разговаривали на Новый год, и то лишь перекинулись поздравлениями да парой фраз сверх того. Игрушка была плюшевой собакой со вшитым динамиком, издающим при нажатии записанный звук. Батарейки давно сели, и динамик молчал, хотя Солодов, присев на край кровати и туманно глядя на собачонку, продолжал нажимать на неё раз за разом. «Нам бы с тобой батарейки сменить, а? Тебе да мне», — сказал он, отложив гостя из минувших дней в сторону. На кухне Александр Александрович выпил стакан воды и, совершенно позабыв о начатой уборке, незаметно для себя вновь оказался за письменным столом, стучащим ручкой о его оцарапанную поверхность.
«Я имею ввиду, что нам стоит задаться вопросом, является ли реальным идеально предсказуемое следствие какого-либо события? Потенциально оно реально, мы знаем, что именно это произойдёт, оно происходит. Так в какой момент событие, вызванное нашим экспериментом становится реальным? Многие скажут, что непосредственно во время его фиксации, но некоторые с ними не согласятся. На мой взгляд, первый подход говорит об ограниченности человеческого сознания, сейчас поясню: мы, как существа, живущие здесь и сейчас, воспринимаем мир достаточно линейно, так, словно время имеет направление. Однако, не менее вероятно и то, что, например, всё существует одновременно: события, явления, процессы», — Александр Александрович перечитал написанное, зачеркнул слово «некоторые» и сверху написал: «иные же». Вот уже две недели он был в отпуске, и всё его свободное время уходило на то, чтобы записывать свои мысли, анализировать результат, а после вновь переписывать с порой незначительными изменениями. «Следствие какого-либо события, — говорил он себе под нос, — тут я дал лиха, надо бы убрать “следствие„ и переделать этот кусочек“. Телефонный звонок прервал его состояние потока, в котором до этого он трудился практически без сна и пищи, звонил Горшков. Сняв трубку и пару раз согласившись с предложениями собеседника, он почесал затылок, ища взглядом чистую одежду. Его друг уже который день настаивал на встрече, так что у Солодова просто закончились оправдания для её переноса на другой день. Усложняло всё и то, что тёзка-товарищ жил совсем не далеко, отчего мог и сам в любой момент заявиться, а принимать гостей в неприбранном доме или, что ещё более нелепым казалось Александру Александровичу, прибираться перед их приходом, — этого даже в списке рассматриваемых вариантов не было. Солодов взял в руки игрушку, перекочевавшую на рабочий стол, снова нажал на триггер, ничего не произошло. „Всё молчишь?“, — задал он риторический вопрос в пустоту. Когда Лёня, его сын, был ещё подростком, он зачастую применял собственное молчание в качестве воспитательной меры. Бить детей ему всегда казалось недостойным поведением, а потому он просто переставал разговаривать с маленьким Леонидом, только сверлил его неодобрительным взглядом. Теперь же Александру Александровичу казалось иногда, что также наказывают уже его, да ещё и кто наказывает, плюшевая игрушка, осколок прошлого! Настроение у него от таких размышлений стало пасмурным, не в пример стоящему на улице солнцепёку.