Околорелигиозный трепет испытывал Солодов, оканчивая свою работу. Его гипотеза была цельной и красиво оформленной, совсем уже не так хаотично и разрозненно, как-то было ещё какой-то десяток дней назад. Поставив точку, он с вызовом посмотрел на мягкую игрушку, нажал на триггер даже как-то игриво, слишком бодро для своего физического состояния. На мгновение ему почудилось, что из её динамика донеслось искажённое электрическое: «Молодец». Скорее всего, он просто ненамеренно сам себя подбадривал таким странным способом. Всю дорогу, а после и ожидание собственного выступления, разум Александра Александровича был туманен и пуст, происходило всё как во сне. Когда Горшков, оставшийся послушать, что же Солодов в итоге приготовил, потянул его за рукав и равнодушным жестом указал на кафедру, он опомнился, мысли будто прояснились. Начало его речи было поэтичным, нацеленным на сосредоточение наибольшей плотности внимания публики на себе и своём докладе. После пары-тройки заготовленных заранее вопросов залу, ответа на которые, само собой, он не ожидал, Александр Александрович перешёл к сравнениям, ступая по тонкому льду: его речь начала кривить лица первых слушателей в пренебрежительные гримасы. Выбросив на ходу целый абзац написанного ранее текста в страхе отпугнуть учёных мужей от сути, перешёл к последней. Гипотеза Солодова была озвучена, услышана, но не была доказана. Его попросили со сцены до того, как он успел бы воспользоваться накопленными фактами и перевести фантастичные предположения в научную теорию. Раздавленный своим провалом, Александр Александрович стоял как оглушённый у выхода, когда старый друг подошёл к нему и заговорил.
— Ну что, добился своего? — Спросил он. Глядя в совсем поникшее лицо Солодова, выражавшее также и непонимание, продолжил мягче: — Ты же умный мужик, понимал, что так будет, разве нет?
— На кой-чёрт я вообще это сделал? — Задал поражённый преподаватель вопрос то ли товарищу, то ли в пустоту.
Они посмотрели друг на друга, Солодов всё ещё выглядел плохо, но из его взгляда пропали фанатичные и безумные ноты. Его друг в этот момент осознал страшное: Александр Александрович действительно не знает, почему делал всё то, что делал. Замявшись поначалу, Солодов всё же выдавил из себя:
— Ты прости меня, сам не свой был.
— Это уж точно. — Горшков рассмеялся. — Ладно, брат, не волнуйся по пустякам. А идея у тебя в целом неплохая, но не для нашего времени.
— Даже не напоминай мне про неё, аж мурашки по коже от воспоминаний о последней паре недель. Давай я лучше угощу тебя чем-нибудь в качестве извинения.
— По кофейку?
— Далековато отсюда ехать.
— С меня такси, с тебя напиток, — он подмигнул, — и в расчёте.
Сидя всё в той же кофейне, что и всегда, Солодов обнаружил, что неприятного привкуса у кофе нет. Конечно, и приятной тёмная жидкость не была, но он знал, что возвращение к нему вкуса — лишь дело времени, подобно тому, как лечащийся от депрессивного расстройства пациент возвращается к нормальной жизни не сразу. Ему даже захотелось есть, чего, правда, Горшков ему не позволил, прочитав лекцию о правильном выходе из голодовки. Вскоре между друзьями снова установилась та же тёплая атмосфера, что и до зарождения в мозгу одного из них странной идеи о «междумирах» и «мета-существах».
На карьеру Александра Александровича то самое выступление особенного влияния не оказало, лишь прознавшие о его фиаско студенты между собой обсуждали произошедшее да практически почтительно тихо посмеивались в рукав. Леонид Солодов, приехавший по просьбе отца, остался в Москве на неделю, семья посетила пару парков, Третьяковскую галерею и Большой театр. От последнего Александр долго отказывался из-за цены билетов, но Леониду удалось-таки убедить отца в своём стабильном финансовом состоянии. Уезжая, он вспомнил почему-то о любимой своей детской игрушке: