Анна разбудила Ивана звонком, и он, уже опаздывающий, отправился на работу, не переодеваясь. По дороге он передал ей свёрток, предназначенный Игорю, они заехали в забегаловку, завтракать пришлось гамбургерами и прочей не очень полезной чепухой. На месте Филин почти сразу же принялся орать на свою интернациональную команду за самоуправство: они умудрились попилить несколько деталей и уже приварили их огрызки на соответствующие схеме места. Чёртов Синдзи вдруг возомнил себя главным, внеся без ведома начальника изменения в выстраданный ранее общими усилиями план действий и, что ещё более возмутительно, распорядившийся этот новый план привести в исполнение. «Вы недостаточно серьёзно относитесь к работе, нельзя отдыхать, занимаясь столь важным для компании проектом», — вскипал провинившийся в ответ на любые претензии. В ответ он получал злобные тирады Ивана, порой переходящие нормы приличия, вроде: «Сколько бы времени ни прошло, а таких как ты, чёртовых приверженцев культуры переработок, стресс всё никак не добьёт». Это было лишь началом их противостояния, начавшегося, кажется, ещё с запрета Филином проводить работы без его надзора и закрепившегося теперь окончательно. Все дальнейшие дни они только и делали, что ругались друг с другом по поводу и без. Там, где Иван говорил, что нужно сажать деталь на заклёпку, Синдзи подбивал кого-то из бригады высверлить отверстие под резьбу; Начальник распоряжался паять элементы в плату, а потом находил японца, производящего навесной монтаж; Филин сказал, что будку снаружи нужно делать четыре метра высотой, а он убедил рабочих в том, что достаточно будет трёх. После этого Иван полчаса повторял, что японец — идиот, ибо ему невдомёк, что к размерам установки любой хоть сколько-то мыслящий и живущий в реальном мире человек прибавит толщину стенок контейнера и габариты перевозящей техники, банально для того, чтобы погрузка не сопровождалась потом трудностями, избежать которых можно было пятиминутным размышлением. В конце концов, Филин пообещал Синдзи написать в Басу жалобу на промедление, в котором самоуправец виноват, если тот не прекратит игнорировать указания старшего как по возрасту, так и по должности. Они сильно отставали по графику, а конструкцию снаружи ещё нужно было переделывать, так что Иван не был уверен, что они уложатся хотя бы к концу второй недели после начала работ. Синдзи не воспринял это всерьёз, из-за чего в последствии они чуть не подрались, столько взаимных претензий у них накопилось. Руководству Иван в итоге не докладывал того, что обещал, лишь потребовал, чтобы Синдзи Мураками исключили из испытательной группы. Он точно знал, что для японца это будет намного страшнее какого-нибудь там выговора. Узнав об этом с присовокуплённым к новости положительным ответом на просьбу со стороны начальства, Мураками бросился на Филина с кулаками, но был схвачен охраной. Сильно матерясь, что последний понял исключительно по интонации, он вырывался, тянул руки, пытаясь вцепиться Ивану в шею. Его быстро вывели и увезли в неизвестном направлении, что с ним было дальше Филина не интересовало, заканчивали проект уже без надоедливого Синдзи. Худшие предположения Ивана сбылись: сборка шла уже почти месяц. Даже в отсутствие пытающегося мутить воду Мураками, проблемы возникали одна за другой, иногда из-за последствий предыдущих ошибочных решений, иногда — от отсутствия понимания между Филином и подчинёнными. Оставалось совсем немного до конца, когда под усиленным конвоем привезли большой и тяжёлый капсуль с вертексом. Из-за внесённых Мураками изменений он не встал на положенное место, выяснилось, что контакты находятся не там, где должны были оказаться. На исправление положения потратили лишний день, стресс к тому моменту довёл Ивана до того, что он мечтал лишь о скорейшем прекращении всего этого конструкторского безумия. Участники же рабочей группы наоборот, на глазах оживали, на «сердце» конструкции они смотрели с некоторым благоговением, обращались с капсулем аки с собственным грудничком. Зависимым дали то, чего они всё это время так рьяно жаждали. Филин же начал страдать от знакомых ему со времён работы над ППР чувств. Странным, но объяснимым было то, что чувствовал он себя как оператор этого самого прибора преломления реальности, если верить немногочисленным — по понятным причинам, — но довольно схожим описаниям своего состояния, звучавшим из уст испытуемых в те далёкие годы. Объяснение себе Иван давал простое: этот вертекс изготовлен в других условиях, а значит, нельзя с приемлемой точностью утверждать, что он не обзавёлся ввиду таких вот изменений новыми свойствами, а также нельзя забывать и о том, что количественная его мера перескочила несколько порядков. Только теперь он до конца понял, почему те, кому вживляли импланты, со временем начинали опасаться прибегать к их использованию: рядом с капсулем у него возникало ощущение чужого присутствия, невидимого и страшного. К удивлению Ивана, после установки капсуля и завершения сборки всё прекратилось, вероятно, «Рифт» своим корпусом и наполнением как-то экранировал воздействие. Это неприятно шло вразрез с гипотезой Филина о том, что вертекс взаимодействует с окружающей средой через какие-то иные, не совсем физические или не классически физические силы. Тем не менее, эксперимент вступал в свою финальную фазу, все результаты месячного труда вместе с оставшимися специалистами отправились в направлении Орла.