— Я ничего не могу, — послышался потерянный голос, и перестук копытец затих. — Старая, глупая Кассандра.
— Иди сюда, Кассандра, — ласково позвал герцог.
Цокнули каблучки, всхлипнула Медуза, Чечилия Пьюго вступила в хладные струи своей арии, в бесконечную боль:
— Не бойся, фреттхен, фреттхен, — нежно повторял герцог.
Он переливался серебром, змий-искуситель, а Рене Лёвенвольд в своем придворном оперении был — пылающее золото. Серебряный дракон обвивал, обнимал жар-птицу. Рене Лёвенвольд стоял на коленях перед козеткой. Лисавет через щель меж дверью и стеной видела его призрачный белый профиль в двойной золотой раме — парадного парика и придворного жюстокора — и целовал по одному пальцы пропащего своего регента. Уже ускользающего из рук — в грядущие его равелины, ссылки, Сибири, дороги, …ma non con te … но — не тебе…
Тёмная рука в хищном зареве перстней погладила золотые волосы, ласково качнула в ухе гофмаршала длинную алмазную сережку.
— Не бойся, мой Рене.
Как прежде, почти вчера, было — «не бойся, Лизхен». О, миа кор! Стоило ей приходить сюда — чтобы разбиться в брызги об этот риф! Лисавет захотела было войти к ним и помешать, и посмотреть потом на их лица. Но зачем? В общей игре этих двоих она была — только квинни, кукла, марионетка.
Герцог не поднял Рене с колен, но сам склонился к нему и поцеловал так, словно утолял давнюю жажду, как целуют только любимых.
Лисавет повернулась бесшумно и пошла назад. А Чечилия, умница, пела — то, что было у цесаревны на сердце:
Полицмейстер Ливен неспешно раскуривал трубочку на заснеженном балконе притона Хрюкиной. Фонарики мерцают, партия кончена с плюсами — чего же желать ещё?
Цандер Плаксин, в вечном своём линялом чёрном, унылый и без маски, взошёл на балкон, прислонился к перилам рядом с Ливеном, без единого слова взял трубку из его руки и несколько раз затянулся.
— Продулся? — угадал Ливен.
— Продулся в хлам, — подтвердил и Плаксин. — Патрон мой арестован. Час назад, в своих покоях. Ты знал?
— Я знал, — согласился Ливен. — Но вы-то с братом отчего не отыгрались? Два рыцаря из вашей фамилии в Швеции разогнали в своё время целую крестьянскую армию… — Он говорил медленно, размеренно, как педагог на уроке — «одна палочка и девять дырочек остановят целое войско». — Что вам стоило одолеть горстку гвардейцев Манштейна? Да ещё и в компании с герцогской охраной?
— Хозяин отпустил охрану!.. — Цандер сердито выколотил трубочку в снег, сапогом затоптал угольки. — Так и сказал: все — по домам. И куда нам было деваться?
— Я знал, — повторил Ливен совершенно спокойно.
Плаксин уставился на него в недоумении.
— Как так?
— Такова его манера играть, — флегматически пояснил Ливен, — на первом круге и на втором уходит в минус, но по итогу всегда остаётся в плюсах. Не бери в голову, Плацци.
— Отослал нас, как слуг, — убито проговорил Цандер, — как лакеев. Теперь-то все разбежались, боятся ареста. Сибирь для нас для всех — дело решённое, вопрос только времени. Когда-то придут за каждым? Брат сидит здесь, в задних комнатах, пьёт уже третью…
— Я бы ему не советовал, — покачал головой Ливен, — ведь вам обоим теперь нужно как-то отыгрываться, не за хозяина, так за самих себя.
— Но, бог ты мой, как?
Плаксин машинально убрал ливеновскую трубку за пазуху, потом спохватился, вернул.
Ливен улыбнулся. Он всегда улыбался очень тонко, почти незаметно, не тратил себя.
— Следи за движением воздуха, — предложил он лукаво. — И я мог бы спрятать вас с братом. Хочешь?
20. С моих слов записано верно
Яков Ван Геделе и Аксёль полуночничали, никак не могли разойтись.
Дочка и жена давно улеглись спать, а доктору не спалось, он постучался к соседу — выпить, перекинуться в карты. Аксёль, в последнее время бессонный и мятущийся, гостю обрадовался, но в карты играть не стал, вместо этого принялся гадать на тарот, щеголяя разнообразием раскладов. Приятель Сумасвод на днях обучил его, и Аксёль с любопытством проникал в грядущее. И раз за разом выпадала ему смерть.