— Как думаешь, кто ещё помрёт? — спрашивал Аксёль.
Три недели назад преставилась её величество императрица, и регентом при малолетнем наследнике сделался небезызвестный герцог Курляндский. Трон, который он призван был греть к совершеннолетию наследника, все три недели качался под ним и скрипел. Гвардеец Сумасвод рассказывал приятелям об арестах в полку и о нетерпеливой готовности гвардейцев к перевороту. Герцога военные ненавидели, во‐первых, за то, что он блядина немецкая, во‐вторых, за то, что он тюха. Ходили в народе упорнейшие слухи, что герцог собрался жениться на цесаревне Елисавет, что цесаревна согласна и шьёт уже подвенечное платье. Куда герцог собирался девать свою герцогиню, знатоки не уточняли.
— Смерть для тарот означает скорые перемены, — пояснил задумчиво Яков. — Ты по-прежнему ставишь на нумер один?
— Таково мое кредо, — отвечал Аксёль. — Я ведь однажды банк сорвал на нумере один.
За окном беззвучно, словно птица ночная, метнулась широкая тень, и вдруг конь всхрапнул у самой форточки. В дверь постучали, Аксёль открыл — на пороге стоял асессор Хрущов, по уши в снегу.
— Хорошо, что вы вместе живёте, — сказал он весело. — Одевайтесь, едем. Прокопов уже сидит у меня в карете.
— К шлюхам? — спросил догадливый Аксёль.
Так называлась «антр ну» командировка в Шлиссельбургскую крепость — «поехать к шлюхам». Ведь шлюхин же остров.
— К шлюхам, — подтвердил Хрущов. — Понимаешь, зачем ты нужен? И зачем нам Леталь?
Аксёль догадался, что есть уже информация, кто из звёзд арестован и что ему при аресте повредили.
— Я ведь не за печкой уродился, господин асессор, — проворчал он.
— Наряжайся, Яшечка, — сказал Аксёль доктору, вернувшись в комнаты, — и радуйся, кажется, опять ты в дамках. Кто-то арестован, и настолько важный, что мы все вместе отправляемся за ним к шлюхам.
— Ты и я? — удивился доктор. — Мы-то зачем? Герцог приравнен к царственным особам, считай он принц крови, он неподсуден, куда к нему третью степень?
— Я всё слышу, — из прихожей отозвался звонким голосом Хрущов. — Не упражняйтесь в угадывании. Наш интерсант фельдмаршал фон Мюних, а человек он грубый и суровый. Арестованный сегодня в полной мере познакомится с третьей степенью. Так что не забудь свой сундучок, Аксёль.
В карете дремал растрепанный Прокопов. Аксёль с сундучком уселся рядом, растолкал товарища.
— Что, спишь?
— Дремлю, — отозвался Прокопов, — хоть часок ещё, да мой. От тёплой жены оторвали…
— Ты счастлив? Помнишь, говорили мы про герцога Эрнеста. Вот он, весь твой.
В карету ввалились доктор Ван Геделе и Хрущов, кучер хлестнул лошадей, сани помчались. Прокопов надвинул шапку на глаза и захрапел. Яков и Аксёль переглядывались, Хрущов придвинулся к Аксёлю и проговорил тихо, но внушительно:
— Инструктирую тебя, пока мы едем. Следов оставляй поменее и проследи, чтобы он на дыбе не сдох. То, чем славен Тороватый, все эти вывихи и торчащие кости, здесь недопустимы. После казни герцогские родственники могут потребовать выдачу тела — и не курляндские родственники, а этот чокнутый французский дед. Понимаешь, сколько вони будет, если найдут следы пыток. Но и фельдмаршала не надо разочаровывать, сегодня он наш хозяин.
— И крутись, как хочешь, — вздохнул Аксёль. — И много их там таких, нежных французских родственников?
— Всего один, — утешил Хрущов, — остальных распихали по камерам до утра, никто их не трогает. Герцогский брат, три прихвостня и мальчишка-герцог, маленький дюк. Старший сын, конечно, не младший, — пояснил Хрущов, когда Аксёль округлил глаза. — До них и пальцем не велено докасаться. Так что выдохни маленько.
Карета встала у переправы. Прокопов пробудился и побежал искать лодку. Яков и Аксёль вышли под снег. Хрущов остался в карете.
— Я думаю сделать новую ставку — на то, кто как держится на допросе. Шкала мужества от одного до десяти, — предложил Аксёль. — Я бы поставил на то, что у герцога будет два из десяти, и при виде дыбы он повалится нам в ноги.
Яков раскрыл табакерку — половину табака тут же унесло ветром, в остатки насыпался снег.
— Я бы сказал — семь или восемь. Ты забыл про его восточно-прусское прошлое.
Вернулся Прокопов.