— Как празднуют, словно в последний день мира! — не без яда восхитился Ван Геделе. — Я-то думал, твой начальник хоть поплачет по регенту, а у него — опера, огни в небе.
— Он не умеет плакать, — в тон отвечал и Климт, — у него от слёз краска размазывается.
Дом лопухинский сиял, снизу подсвеченный иллюминацией. Даже в ветвях деревьев, в лохматом английском саду, мерцали огоньки свечей. Серпантин трепетал на ветру, паутиной оплетая хохочущих гостей. Взвизгивали скрипки, страстно стонали флейты. Фонтанчики фейерверка извергались то тут, то там, будто излияния нетерпеливого любовника. Этот камерный домашний праздник был переполнен радостью через край, так нарочито, что уже давился ею — как кастрат Модильяни своею арией.
— Доктор им здесь не нужен, — оценил обстановку Климт. — Если кто и сломает чего на льду, до утра по пьяни не чухнутся. Пойдём, душа моя, в карты сыграем.
— Куда пойдём?
— Ко мне, в соседний дом.
Ван Геделе тут и сам вспомнил, что с Климтом они соседи, тот живёт с хозяином, в лёвенвольдовском доме.
Два доктора прошли по заснеженному саду, удаляясь от сладостных фиоритур певца:
Климт отворил невысокую калитку среди сугробов.
— Вот мы и дома.
Этот дворец, в отличие от соседа, стоял как в полусне, потухший и тихий. Слуг не было, все сбежали на праздник. В приоткрытом каретном сарае мерцали хозяйские золотые кареты, таинственно, как спрятанные сокровища.
— Идём же!
Климт поманил гостя за собой, в чёрную дверь. Здесь даже свечи не горели, Климту пришлось вытащить огниво и поджечь одну, освещать дорогу.
— А где ваш Кейтель? — недосчитался Ван Геделе.
— Кейтель в Раппин ускакал жениться, — пояснил Климт отсутствие дворецкого. — Ему зазноба наконец-то сказала «да». Через двадцать лет…
— Ого!
Они поднялись по лестнице, в комнатку на антресолях.
— Вот и гнездо моё.
Климт зажёг подсвечники, перетасовал карты. Окна его смотрели в другую сторону от лопухинского дома, не видать было праздничных сияний, только две звёздочки светились, как в раме, добрым неярким светом.
— Как твой хозяин? — спросил Ван Геделе, оценивая, что за карта ему выпала. — Перестали его таскать на допросы?
— Двадцать тысяч, — непонятно ответил Климт и продолжил, — двадцать тысяч его карточных долгов погашены правительницей из бюджета Соляной конторы. За нелюбимых не платят такие деньги. Как думаешь, кто осмелится его теперь тронуть?
— Снова клетка… — Ван Геделе вспомнил роспись в обер-гофмаршальском кабинете, в золотой Дворцовой конторе. Ведь даже жаль. — Значит, он может теперь спасти герцога. Ну, хоть попытаться.
— А надо ему? — пожал плечами Климт. — Герцог отыгранная карта, а мой патрон — он беспечный азартный игрок. Моё сиятельство человек без души и без сердца, как Тарталья в комедии дель арте.
— Нет, Климт, — поправил Ван Геделе, — Тарталья отнюдь не значит человек без сердца. Тарталья по-итальянски — это просто заика.
Климт не ответил. Карта шла ему, и он весь поглощён был игрой.
Партия кончилась, Ван Геделе рассчитался — он продулся Климту, — накинул шубу и пошёл домой. На лестнице было темно, от соседнего особняка слышны были удары салютов, играла музыка. Доктор осторожно спускался, держась за перила. Глаза потихоньку привыкали к темноте. Теперь он мог различать коридор, колонны, гобелены на стенах. И две фигуры в конце коридора, чёрную и белую.
«Свидание…» — подумал Ван Геделе и на всякий случай заступил за колонну.
Он не хотел никого спугнуть и к тому же любил подобные таинственные истории.
Доктор незаметно высунул нос из-за колонны, вгляделся в темноту и прислушался.
Фигуры были, как выражался Климт, невесомые — бело-золотой, в мехах, обер-гофмаршал и чёрный тончайший Цандер Плаксин. Не Волли, именно Цандер — почему-то Ван Геделе был в этом уверен.
Лёвенвольд не шептал, так тихо он говорил почти всегда:
— Не терзайся, Цандер, мы с тобою сделаем так, что никто не умрёт. Знаешь, как в древнегреческих пьесах — на сцену в безвыходной ситуации свешивался на верёвках бог из машины? Нет? Не понимаешь?