— Нет… — ещё тише прошелестел Цандер.
— Вот три письма, для германского короля, для польского круля и для старого герцога Армана. Я верю в тебя, мой Плацци. История доказала, что ты один можешь всё. Ну же! Париж, балы, гризетки — разве не все об этом мечтают? С моей рекомендацией вас с братом примет на службу граф Арно. Я сам напишу, когда вы сможете возвратиться. Вернее, если вы сможете возвратиться.
— А кто же доставит ответ? — шёпотом вопросил Цандер Плаксин.
— Обычная дипломатическая почта. Ей, в отличие от тебя, никто не станет чинить препятствий. Три дня — и письма будут в Петербурге. И его не посмеют казнить, твоего господина, если поднимется такая буря — вступятся поляки, берлинец и старый герцог Бирон… Герцогиня дала вам с братом на дорогу?
— Герцогиня лежит в горячке, покои её разграблены…
— Я понял тебя. Возьми, — гофмаршал вложил в руки Цандера кисет с деньгами, затем, поразмыслив, снял со своих пальцев несколько перстней и надел их на его руку, поверх перчатки, с комментарием, — этот с розовым камнем — он ещё и оружие.
— Ваше сиятельство!
Плаццен склонился, прильнул к его руке, и Лёвенвольд погладил его затылок.
— Беги. Я не верю в бога, но пусть он поможет тебе — кто бы там ни был.
Они вышли за дверь, и, наверное, каждый проследовал своим путём — Цандер побежал навстречу приключениям и гризеткам, Лёвенвольд — отправился продолжать свой бесконечный, с оперой и фейерверками, праздник.
Доктор Ван Геделе выбрался из-за колонны и тоже пошёл своей дорогой — домой, к жене и дочери.
Аксёль и Прокопов из окошка караулки наблюдали, как отбывает герцогская карета — карете предстояла ещё погрузка на специально укрепленный по такому случаю паром. Сам Андрей Иванович Ушаков лично спустился отдать распоряжения о содержании в пути знаменитого узника.
— А такая любовь была!.. — проговорил с осуждением Аксёль. — Столько лет они вместе были, вот так, — показал он два прижатых друг к другу пальца, — и теперь расстаются…
— Жаль, наверное, папе-то, — лукаво прибавил Прокопов, — что из крепости человек живым уходит. Из его цепких когтей.
— Гурьянова жаль, — жестоко усмехнулся Аксёль, — так и не отведал наш художник настоящей квалифицированной казни. Топор перламутровый неопробован остался.
Несмотря на рассыпанное на допросах обвинение, приговор герцогу был ожидаем — смертная казнь через четвертование. Аксёлю было весьма интересно, как же Гурьянов с подобным справится.
Но герцогу не довелось даже постоять на эшафоте — прилетели три гневных письма, от польского короля, от германского короля и от Армана Бирона де Гонто, старейшего из маршалов Франции. Маршал негодовал — чем его бедная кровиночка заслужил столь жестокий и скоропалительный приговор при бездарно выстроенном обвинении, а оба короля дружно вступались за благородного своего вассала (регент имел польское подданство и земли в германском Вартенберге). Из почтения к европейской общественности смертная казнь заменена была осужденному пожизненной ссылкой.
Жалел Аксёль, что не увидит, как опозорится на казни его вечный соперник Гурьянов. Но более всех жалел о помиловании папа нуар — он ведь любил не только мучить, но и убивать.
Андрей Иванович всё стоял у кареты, всё обучал охранников, что им такое сделать, чтобы осуждённый по дороге не сбежал.
— Как думаешь, поедем мы теперь домой? — спросил Прокопов. — Кончилась охота? Я уже наездился сюда — по самые не хочу.
— Как жена-то твоя, переживает?
— За меня или за герцога? — усмехнулся Прокопов. — Да рада она, что этой курве досталось на орехи. Смотри-ка, ведь герцог казнил министра, а фельдмаршал герцога — пожалел, выходит, он не таков уж и злодей, этот фельдмаршал.
— Опять ты, Вася, всё проспал — фельдмаршал в отставке, и об отставке объявлял ему красавец Лёвенвольд. Со смиренным видом и с большим удовольствием.
— Не поедем мы домой… — догадался Прокопов. — Разве что на выходные отпустят. А кто же главный теперь?
— Сама правительница, Аннушка Леопольдовна, — предположил Аксёль. — Ну, и господин Остерман, и красавец Лёвенвольд за его спиной.
Карета наконец уехала на паром, папа со свитой зашагали к крепости.
— Пойдем, друг Прокопов, по кабинетам, пока нас отсюда не шуганули, — сказал Аксёль, отступая от окошка подалее от начальственного внимания.
22. Квинни
Бык, более без золотых рогов, отбыл в Сибирь в бессрочную ссылку.
Инквизитор Андрей Иванович Ушаков, верный очередной правительнице (а на самом-то деле верный единственному правильному — действующей власти), продолжил допрашивать Лисавет в нежной и вкрадчивой своей манере и готовил экстракт о благонадежности цесаревны. Или, наоборот, нет.