«Ни в мать, ни в отца…» — подумал доктор.
Оса ничем не походила на мать, ничего, увы, не осталось в ней от матери — на память. Доктор знал, что так бывает, часто дети получаются похожими не на отца и мать, а на каких-то дедов или бабок, значит, прежде был у Осы кто-то в роду, вот такой, черноволосый, румяный и толстенький. Ни в мать, ни в отца. Жаль, что не в мать. И прекрасно, что не в отца. Вот сестрица её покойная, Кетхен, была похожа и на отца и на мать, так похожа, что даже смешно.
Доктор усмехнулся, вспомнил, как прежде, в Москве, был он недолго лекарем в придворном театре и бродил по лефортовским парадным залам, глядя на фамильные портреты русских царей. И так забавно это было — когда у родителей, лупоглазых, носатых, костистых, нелепых, рядом с такой же лупоглазой некрасивой дочерью вдруг обнаруживался ангельски-белокурый, прекрасный, как лунное лезвие, внезапный сынишка. Ни в мать, ни в отца…
Возок из крепости прислали ранним утром, прежде ещё, чем солнце взошло. Гвардеец с запиской от Хрущова влетел сперва на докторскую половину дома, потом на Аксёлеву, всех перетормошил, перебудил.
— Что там? — спрашивал у него доктор, стремительно одеваясь. Записку он прочесть не смог, глаза поутру яростно слезились после вчерашнего пьянства.
— Так распопа помер, — сказал гвардеец весело, — надобно описать.
Оса с Лукерьюшкой тоже проснулись, вышли в гостиную, обе в шалях, накинутых на голову, как две монашки — маленькая и побольше.
— Служба, сударыни, — успокоил их доктор.
Дочка с домоправительницей переглянулись, синхронно зевнули и сонно разбрелись по своим комнатам.
Доктор набросил на плечи шубу, подхватил саквояж с инструментами и поспешил на улицу, в возок. Аксёль с гвардейцем уже сидели внутри на жёстких скрипучих подушках и вдохновенно зевали.
— Вот и мечта твоя исполнилась, — сказал Аксёль глумливо. — Посмотришь, наконец, на распопу.
— И много ещё делается в крепости, о чём я не знаю? — спросил его Ван Геделе.
Аксёль поглядел в переднее окошко, на спину возницы, потом скосил глаза на гвардейца, клюющего носом над бряцающим на ухабах ружьём.
— Сделаешь дела — зайди ко мне в каморку, пошепчемся, — посулил он и подмигнул.
— Знаешь Балкшу? — спросил доктор.
— Которую — Лопухину или матушку?
— Матушку. Разыскала вчера меня…
— И это тоже — в каморке.
Аксёль красноречиво кивнул на спящего гвардейца и картинно отвернулся к окну.
Возок прыгал полозьями по понтонному мосту, намертво вросшему в лёд. По правую руку играл в лучах авроры причудливый ледяной дворец, уже кое-где покрытый крышей.
Покойник распопа обнаружился не в камере, в крепостном морге. Труп, от яда аж чёрный, лежал на мраморной разделочной колоде с ручками, целомудренно сложенными на груди крестом. Тут же туда-сюда суетливо прохаживался уже знакомый растерянный канцелярист Прокопов с писчим подносом, снаряженный пером, чернильницей и песочницей. Бумага трепетала над подносом на сквозняке.
Канцелярист вопрошал, заикаясь:
— Так и п-писать — с-смерть от яда?
— С ума сошёл? — застонал Аксёль с порога. — Стосковался по внутренним аудитам? Пиши — прекращение сердечного боя!
И вознёсся по ступеням прочь, видать, в свою каморку.
— Не вздумай писать про сердечный бой! — Доктор отставил саквояж и трость в угол, снял перчатки, склонился над телом, не трогая, только глядя. — Это дикость. Пиши: прекращение сердцебиения и дыхания вследствие остановки течения жизненных соко… — Эти «жизненные соки» ещё с Лейдена его выручали, ведь приписать им можно было всё что душе угодно. — Видишь, он синий? Значит, задохся во сне. Пишем: угнетение дыхательной функции по причине природной слабости сердца. И всё. Сердечный бой…
— П-понял, — улыбнулся черноволосый лохматый Прокопов, и перо его весело поскакало по трепещущей бумаге, которую прижимал он пальцем.
— Присядь на колоду, — посоветовал доктор, благо свободных колод в морге оставалось аж три. — Вот, садись на перчатки.
И Ван Геделе бросил на мрамор две свои тёплые перчатки. Прокопов благодарно кивнул, тут же сел на них задом и продолжил записывать. Этот молчаливый, застенчивый, ясноглазый молодой канцелярист почему-то нравился доктору.
— Ты заикаешься с рождения или после испуга? — спросил он Прокопова.
Тот поднял голову от дрожащих на сквозняке листов и сказал — согласные натыкались в его речи друг на друга, как обыватели в очереди на паром: