Доктор, знавший многое об устройстве человеческого тела, и об алхимии, и о чтении по губам, не поверил, вышел из каморки, перебежал на соседскую половину — и из гостиной всласть нагляделся, как за зеркалом, в таинственном ореоле, Аксёль строит рожи, и лицо его, изнизу освещённое свечой, кажется зловещим и страшным.
— Ага? — рассмеялся Аксёль, когда пристыженный доктор к нему вернулся.
— Ага, — согласился Ван Геделе, счастливый, что узнал о жизни что-то новое. — А что я должен буду отвечать жрецу? Есть список?
— Что захочешь, — отмахнулся Аксёль. — Может, посол пожелает тебя спросить — когда сменится у них министр, или когда зазноба ему наконец-то даст. Я переведу на латынь, и отвечай что хочешь, только не сильно огорчай его. Всё-таки он патрон для нашего начальства.
Часы на докторской половине отчётливо пробили одиннадцать. Доктор и не заметил, как они прокопались с приготовлениями до столь позднего часа.
— Задуй свечу и сиди тихо, — сказал Аксёль, уходя и оставляя доктора одного в каморке. — Как я скажу третий раз: veni Satano, так наденешь маску, рога, зажжёшь свечу и явишься нашим дуракам. Они вот-вот начнут прибывать, и я должен их встретить, ведь уже одиннадцать, а месса назначена на полночь. И я забыл сказать тебе главное… Знаешь, что главное?
— Что же?
— Не рассмеяться в самый ответственный момент. Это — самое тяжёлое.
Да, не рассмеяться — это и оказалось самым тяжёлым.
Первыми прибыли Лопухины, муж, жена и сынишка, и с ними, как водится — тёща, великолепная ведьма Балкша. У Нати Лопухиной под шубой оказалась надета только рубашка — эта дама, несомненно, предназначила себя на алтарь. Все четверо и Аксёль шутили и хохотали, пренебрегая мрачной торжественностью. Они явно знали, что месса — всего лишь спектакль.
Старший Лопухин первым делом ринулся к зеркалу, поправлять стрелки и мушки. Доктор сидел на стуле и смотрел, как тот гарцует перед стеклом, отставляя ножку то так, то эдак. Степан-первый приблизил лицо к самому зеркалу, взбил свои причудливо переплетённые вороные локоны и потом подмигнул доктору, явно зная, что тот есть и смотрит.
А потом сынишка за пышный кафтанный хвост оттащил папашу от зеркала — потому что прибыл посол.
Посла привёз обер-гофмаршал Лёвенвольд, и оба они были в масках. Доктор из своего укрытия во все глаза разглядывал знаменитого цесарца Ботта д’Адорно, масона, отравителя, греховодника и шпиона. Всё это соцветие совершенств внешне оказалось так себе — мал, кривобок, разве что двигался легко и плавно, как кошка. Лёвенвольд в своей неповторимой манере то приобнимал посла за талию, то шептал ему что-то на ухо и непрерывно трогал его руками, то оправляя кружева, то стряхивая пудру. Казалось, гофмаршал желал непрерывно осязать приобретаемое сокровище.
Месса, увы, не отличалась ничуть от того, что Ван Геделе видел некогда и в доме панов Потоцких. Жрец, жрица (Аксёль и Балкша), голая дама на алтаре (княгиня Нати), латинские заклинания, чёрный кролик, в нужный момент откуда-то вытащенный за уши предусмотрительным жрецом. Пока Аксёль с деловитым видом резал кролика над дамою-алтарём, прочие подбадривали его — или всех их троих — молитвой: Satan, oro te, appare te rosto! Veni, Satano! Ter oro te! У гофмаршала Лёвенвольда и в самом деле обнаружилось неплохое латинское произношение — Ван Геделе даже его зауважал.
Доктор гадал, так ли кончится эта месса, как завершилась она в доме Потоцких? Тогда всё дело закончилось свальным грехом, и им с женою, любопытным дуракам, пришлось позорно бежать — и он, и она оказались не готовы. И в прихожей столкнулись они с тем самым нежданным ксендзом, явившимся на зов люцеферитов вместо сатаны…
Посол, маркиз Ботта, в самом начале церемонии держался почти молодцом. Исправно подпевал жрецу и, когда резали кролика, побледнел, но глядел бодро. Гофмаршал зашептал ему на ухо и погладил по руке, с нежностью и участием, и масон, отравитель, греховодник, убоявшийся было льющейся крови, благодарно воспрянул.
Доктор слегка засмотрелся на его испуг, и оттого замешкался, прокопался, надевая рога и маску после третьего Аксёлева veni Satano. И возжёг свечу, уже когда Лопухины, знавшие сценарий, принялись в нетерпении переступать и притопывать ножками.
— Veni, Satano! Ter oro te! — повторил Аксёль на всякий случай ещё раз.
И за зеркалом проступила зловеще подсвеченная рогатая рожа… Доктор даже увидел себя, отражённым в оконном стекле позади горе-люцеферитов, в самом деле, смотрелось страшненько. Главное, не рассмеяться.