Плаксин летел в ночи на тонких высоких ногах, среди сугробов, санных следов и темнеющих в ночи лошадиных яблок. И через последние всегда переступал. У деревянного особнячка с романскими башенками Плаксин замедлил свой бег. Из сугроба возле дверей живописно торчали уже чьи-то сапоги. Цандер стукнул условным стуком. Из дверей показалась лысая голова с пиратским кольцом в ухе — матросская мода диктовала здешним щёголям свои правила.
— Привет, Матюш, — поздоровался Плаксин и любезно указал на непорядок в сугробе. — У тебя жмур у входа, приберись, пока караул вас не спалил.
Лысый Матюша с матерком направился к сугробу — прибираться, а Цандер скользнул в дом. В доме сём помещался прославленный притон вдовы Хрюкиной, стяжавший дурную славу ещё со времён царя Петра. С тех пор как Пётр запретил азартные игры, звезда дома Хрюкиной не закатывалась ни на миг. И два прежних полицмейстера, и нынешний были в доме вдовы дражайшими гостями. Опаснейшие из шулеров собирали здесь свои курицы — преступные союзы, объединённые для окучивания любознательной золотой молодежи. Плаксин помнил случаи, когда игроки покидали гостеприимный дом вовсе без штанов, прикрываясь ветошью. Были ставки и занимательного свойства — один купчина проиграл молодую жену в гарем заезжему помещику-арапу, отставному петровскому адъютанту.
— Какими судьбами, Цандер! — навстречу Плаксину выплыла Дашута, дочь и наследница отошедшей уже от дел пожилой Хрюкиной. — Не чаяла увидеть. Говорили, что бросил ты играть, весь в делах, аки пчела.
— Как шмель, у которого в жопе соломина горит, — поправил Плаксин и поцеловал Дашуту в набеленную, залепленную мушками щёку. — Здравствуй, красавица! Кто заставил тебя плакать? — прочитал Цандер мушки на Дашутином лице — «еженощно слёзы проливаю по вас».
— Да не знаю я, что они значат, окаянные, — смутилась Дашута. — Леплю, как рука пойдёт. Главное, чтоб красиво.
— Тогда вот так, — Цандер осторожным и нежным движением переклеил мушку на раскрашенной Дашутиной скуле чуть ближе к уху. — «Никто не тронет меня безнаказанно». Федот уж явился?
— Уж продулся, мажору одному, мелкая пакость, — усмехнулась Дашута. — Горе свое заливает. Пойдём, провожу тебя.
Лихой карла Федот сидел в отдельном кабинете — в углу, отгороженном шторами — на коленях высоченной и толстой непотребной девки. Цандер сунулся за шторку и девку шуганул — пока не поздно. Карла уставился на него возмущённо, был он в маске, неизвестно, что подобным образом надеялся скрыть.
— Только что добрая дева собралась пожалеть меня, несчастного, — и ты, стручок немецкий, гонишь её прочь! — разразился Федот гневной речью.
— Я тебя пожалею, — пообещал Цандер и тут же уточнил: — Но не так, как она.
Цандер уселся на койку, где прежде сидела изгнанная девица, и бесцеремонно усадил лёгкого Федота на своё колено.
— Много долгов у тебя, греховодник?
Федот прошептал ему на ухо сумму, и глаза Плаксина округлились.
— Небось маму родную продашь, чтоб рассчитаться? — спросил он.
— Продам, — смиренно сознался карла. — Патрона продал — и маму продам. Пей мою кровь, Цандер.
— Ты мне нужен разве что как Вергилий, — отвечал Плаксин, но собеседник его не понял, и Цандер пояснил: — В доме хозяина твоего живет один франт, дворецкий князя, калмык Базиль. Вот его-то мне и надо. Сосватай мне с ним приватную беседу — здесь или в манеже. И считай, что не должен ты никому ничего.
— Базилька с нами не говорит, — вздохнул Федот. — Базилька с нами, дворовыми, в одном поле и срать не сядет. Он хозяйская игрушка, а с нами — два слова через губу. Не дастся он или хозяину сразу же заложит. И не проси, Цандер.
— Значит, живи в долгах и во грехе.
Цандер ссадил Федота со своего колена.
В глазах у карлы загорелся лукавый огонёк.
— А ты не первый сегодня, Цандер, кто у меня про Базильку интересуется, — проговорил он елейно.
Цандер показал ему два пальца — что означало два червонца. Федот отогнул было ему ещё один палец, но Цандер тут же согнул палец обратно, наполовину, то есть ещё полчервонца.
— Пойдёт, — согласился Федот и на кривых крепких ножках подбежал к шторе, отделявшей импровизированный кабинет от общего зала. — Поди сюда, до шторки. Я тебе его покажу.
Цандер бесшумно приблизился, отодвинул пахнущую клопами ткань:
— Ну — и?
— Вот он, разоритель мой, мажор проклятый. Бедного сироту по миру пустил.