Кончился бал, последовал за ним неизбежный концерт. Цандер Плаксин из своего угла, заботливо задрапированного портьерами, наблюдал за августейшей четою — дюком Курляндским и её императорским величеством. Слова шпиона, столь безвременно почившего позавчера в манеже, всё не шли у него из головы. У цесаревны лучший в городе хирург, и если уж этот хирург приговорил кого к смерти — такой человек непременно помрёт. Значит, и её величеству недолго осталось. Вон она какая жёлтая и опухшая — не сравнить с парадным портретом, писанным год назад.
От живого сравнения висящего на стене портрета и мертвенно-отёчной настоящей императрицы Цандеру сделалось не по себе. Сердце заболело у него за любезного патрона, дюка Курляндского — в случае кончины покровительницы бедняге нужно будет срочно распорядиться своей драгоценной задницей — или уносить её, или заново пристраивать. А у госпожи Лисавет губа-то не дура — выходит, она тогда дело ему предлагала.
На сцене взвыли протяжно толстая итальянка и пискля кастрат. Значит, вот-вот побегут из-за кулис и балерины. Уже пронёсся по сцене цветочный смерч, заставивший кастрата расчихаться, а этот смерч как раз предварял собою явление балетниц.
Цандер, озарённый внезапной идеей, узким угрём выскользнул из-за портьеры и бочком пробрался за сцену — скромный, неприметный и оттого словно и невидимый.
Дуся Крысина наносила последние решающие удары пуховкой по низкому декольте — пудра над нею стояла столбом.
— Богиня! — прошептал Плаксин, выглядывая из-за зеркала, словно амур на куртуазном полотне. — Скажите — мы счастливы?
— Да, да, да, — улыбнулась танцовщица влажной малиновой улыбкой. — Чего только это стоило… Но мне вот-вот на сцену, ты не вовремя, милый друг.
— Мне только взглянуть, одним глазком, чтоб сердце успокоилось…
Цандер поймал её руки с пуховкой, бережно обдул от пудры и посмотрел. На правой руке переливалось странное двойное кольцо. Это кольцо из бриллиантового гарнитура герцогини фон Бирон формой своей напоминало таинственный знак бесконечности и надевалось одновременно на два пальца. Значит, всё было правдой — герцогиня подарила свой талисман генералу Густаву, а тот расплатился кольцом с благосклонной танцовщицей.
— Когда будете на сцене вот это показывать, — комично изобразил Цандер руками балетный жест нежного томления, — ручку к герцогу поверните, чтоб он разглядел. Пусть у него под париком рога зачешутся.
— Герцог близорук, — вздохнула Крысина, словно сожалея, что высокая особа не в силах оценить её красоту.
— Он охотник, — напомнил Цандер, — что ему нужно, отлично видит.
— Альпин, Крысин, Морозофф, Печкин! — выкликнул от сцены танцмейстер, приглашая балерин на выход.
Богиня Крысина подхватилась и полетела, обдав шпиона ароматной эманацией духов, пота и пудры.
Цандер неспешно пошёл прочь — мимо надушенных карликов и гимнастов, бинтующих ноги перед выходом. За сценой было весело, куда веселее, чем перед нею — кто-то поддерживал от падения накренившуюся опасно декорацию, кто-то примерял тюрбан с плюмажем, а только что пустивший на сцене петуха кастрат вытирал кровь из носа — после пощёчины, щедро отвешенной гофмаршалом.
— Он зверь! Сатрап! На-ву-хо-до-но-сор! — сладчайшим контртенором жаловался на своего тирана кастрат.
«Его герцогская светлость взглянет на колечко, — размышлял Цандер почти в умилении от собственной хитрости, — и сразу оценит, кто верен ему, а кто нет. Я оказал ему недурную услугу, облегчил выбор. Жаль, что дюк чересчур уж мягок и не умеет вычёркивать жизни, словно выбывшие ставки, как умеет его приятель Лёвольда…»
Щелчок пальцев возле самого уха пробудил его от размышлений. О, эта поговорка — о появлении дураков из-за наших мыслей о них или о появлении кошек!
— Плаксин, который Цандер? — на всякий случай уточнил обер-гофмаршал. Он явился перед Плаксиным, золотой, как царь Мидас, только без ослиных ушей (или они всё-таки были — под париком?), и смотрел пронзительно подведёнными тёмными глазами, чуть склонив голову.
— Цандер, ваша сиятельная милость, — подтвердил Плаксин и подумал:
«На ловца и зверь бежит».
— Иди со мною, — гофмаршал цепкими коготками взял его за рукав, за самую уязвимую кружевную часть, и повлёк за собой. — И молчи, если хочешь жить.
Они отошли от сцены по длинному боковому коридору, и Лёвенвольд своим ключом открыл невзрачную дверцу и втолкнул в нее Плаксина. Цандер знал об этой комнатке, но ни разу ещё не был внутри. Он вертел головой, озираясь — в крошечном помещении столпились манекены с одеждой, стояло высокое зеркало, комодик с ящичками и протёртая козетка. Это был гофмаршальский кабинет — вроде того, что был в манеже у самого Плаксина — здесь Лёвенвольд переодевался и оставался на ночь, если дворцовые праздники поздно заканчивались.