— А отчего вы не приняли в клуб моего предшественника Фалькендштедта? — спросил Ван Геделе. — У него-то наверняка не было недостатка в рекомендациях. Я слышал, он даже имел обширную практику в городе.
— Фалькенштедт совершил роковую ошибку, стоившую ему репутации, — вздохнул лейб-медик с напускным сочувствием. — Он взялся мумифицировать головы двух казнённых преступников. Мэри Гамильтон и Виллима Ивановича Монца. А я дружил с Виллимом Ивановичем, да и не я один. Виллима Ивановича многие любили. Мумификатор навсегда отвратил от себя умы… А вы, мой друг, приходите с рекомендацией, и будете в клубе.
Ван Геделе согласно кивнул и уже откланялся, распрощался, когда бестия Фишер крикнул ему в спину дребезжащим весёлым фальцетом:
— Дочку, дочку поцелуйте от меня!
Доктор сбежал с крыльца, сделал знак кучеру Збышке, чтоб тот следовал с каретой чуть позади, и неспешно, играя тростью, пошёл по набережной. Солнце наотмашь било в глаза, и Мойка, промёрзшая за зиму, кажется, до самого дна, лежала впереди русалочьим хвостом, в чешуе из жёсткого наста.
Сегодня у Якова Ван Геделе выдался день безрассудства и отваги. Утром он навестил пациентку Ксавье, пепельно-розовую, жемчужно-бледную в гнёздышке белых подушек, послушал сквозь рубашку негромкий бег её сердца и так расхрабрился, что пригласил мамзель на свидание. На Царицын луг, на завтра, в компании Осы. Конечно, то было бы не совсем свидание, но уже что-то, что хоть как-то толкнуло бы их друг другу навстречу.
Потом был Фишер, с полусогласием, полуотказом. Ван Геделе решил, что он хочет в клуб лекарей просто из вредности, назло давней традиции — не принимать Леталей. Нет, вы примете!..
Дома по обеим сторонам реки стояли такие — апофеоз роскоши и гордыни. Фасады их походили на физиономии хозяев-царедворцев, лукавые, спесивые, в жемчужной пудре, в обрамлении накрученных локонов. Напротив, через речку, красовался дворец — словно улыбка Психеи, воздушный, легчайших пропорций, хрустальный, зеркальный, медово-золотой на солнце, с перевитыми на фронтоне двумя серебряными вивернами. Яков узнал виверн — точно такие химеры переплетались когда-то и на одном московском фасаде.
Доктор крикнул Збышке, чтоб тот переехал подальше, по мосту, на другой берег, а сам побежал напрямик через речку, по холопской протоптанной тропке. Семь прыжков, три взмаха трости, и он очутился на том берегу, возле ажурной, в сахарно-ледяной глазури, ограды.
День безрассудства и отваги просто обязан был продолжиться в этом нарядном проклятом дворце.
Архитектор Растрелли начинал, кажется, ещё и как художник-портретист, но потом с этого поля его вытеснил ревнивый деспот Луи Каравак. И архитектор отныне писал портреты — проектируя дома, отточенными линиями фронтонов, пролётов и сводов очерчивая неповторимые абрисы собственных заказчиков. Вот и этот дом стал похожим портретом своего хозяина — утончённый, прекрасный, но с однажды вынутой прочь душою.
Так думал доктор, отдавая в прихожей лакею шубу, шляпу и трость. По лестнице сбежал к нему с верхних этажей знакомый дворецкий, и Ван Геделе весело его приветствовал:
— Кейтель, здравствуй! Дома ли хозяин?
Кейтель, толстый, надменный и степенный, при виде доктора вдруг искренне обрадовался, и мгновенно попростел. Приличия и регламент не позволили ему заключить гостя в объятия, но он сказал, так и лучась:
— Рад я, что вы живы! Частенько мы вас вспоминали. И жаль, что так вышло — с женою и с дочкой!..
Лицо дворецкого приобрело жалобное выражение, даже брови встали домиком. При виде столь ярких эмоций Ван Геделе сделалось совестно, и даже пожелалось, чтобы хозяина вовсе не оказалось дома. Как-то расхотелось продолжать, жаль стало беднягу Кейтеля — ведь он любил хозяина, а доктор нарочно явился, чтобы сделать его господину — ну, очень больно.
— Спасибо за соболезнования, Кейтель, — сказал Ван Геделе., — Я, наверное, не вовремя? И он спит ещё?
— Да он и не ложился, — отвечал дворецкий. — Вы как раз успели до сна. Идёмте, я кликну его сиятельство, он будет рад…
«Ну нет, — подумал доктор, и прежняя жестокость мелкими шажками вошла в его сердце — обратно, — не будет он мне рад».
Кейтель проводил гостя в приёмную, усадил в кресло, любезно подкатил поближе столик с вином и фруктами и убежал за хозяином.
Яков налил себе вина, в бокал на самое дно, сделал крошечный глоток и стал ждать.
«Для чего это тебе? — думал он, нервно играя ножкой бокала. — Ведь нарочно он зла тебе не делал. И ей не причинил никогда ничего дурного. Он и не отверг её, попросту не разглядел. За что же мстишь ты ему сейчас?»