Хоть и не велено было спрашивать, Аксёль спросил:
— Давно ли это началось? Он долго болел или сразу помер?
— Месяц назад муж мой сидел на обеде рядом с княгиней Лопухиной. На княгине был перстень с розовым камнем, — тихо, отчётливо проговорила вдова. — такие перстни носят ещё все Лёвенвольды. Княгиня — метресса младшего из них, если вы не знали. Ваш граф ничего не станет делать. Но пусть он хотя бы обо всём услышит. Мой муж умирал месяц, и никто не верил ему, когда он говорил, что отравлен, никто не попытался помочь. Он потерял волосы и зубы, он выблевал всего себя за этот месяц. Мой муж был совсем молодой человек, обер-прокурор, и стал бы генерал-прокурором, если бы не был столь доверчив…
— Поверьте, следствие на верном пути, — заверил Аксёль, догадываясь, что, кажется, в этот раз добегался обер-гофмаршал.
«Так это и есть тот самый обер-прокурор, тот Маслов, на которого все наши ставили, — подумал Аксёль, — непримиримый враг крепостного рабства. Чёрт бы драл гофмаршала, ей-богу!»
Все медицинские знания говорили об одном — перед ним отравление ядом аква тофана, редким смертельным ядом, губящим жертву медленно, в течение месяца. Весь этот месяц умирающего снедала невыносимая печаль, выпадали зубы и волосы. Аксёль всё это видел — на трупах, которые частенько вскрывали в морге два надменных господина Рьен.
— Он ничего не сделает, ваш фон Бюрен, или как вы его зовете теперь — фон Бирон, этот ваш самопровозглашенный канцлер империи. Он поплачет, выразит соболезнования и назначит пенсию. И никого не накажет. Но пусть он хотя бы знает, как это было, расскажите ему. Змея на его груди когда-нибудь укусит и его самого.
Аксёль поставил свечу на стол и поцеловал вдове руку.
— Я постараюсь всё передать без изъятий, — проговорил он с искренним сочувствием, — ваш супруг опередил своё время, он мыслил дальше нас и был лучше нас…
— И — ни-чего, — вдова отняла руку, повернулась и медленно вышла из кабинета.
Горничная проводила Аксёля до дверей. На улице мужественно мёрз Вольдемар Плаксин.
— Бегмя бежим! — скомандовал он.
И они, в самом деле, побежали бегом до самого манежа. У Аксёля нос не успел замерзнуть. Так и влетели в манеж — раскрасневшиеся, окутанные паром.
— Опоздали, — без эмоций проговорил Плаксин.
Среди опилок и конских яблок граф фон Бюрен беседовал с господином Тофана. То есть, прости господи, с обер-гофмаршалом Лёвенвольдом.
— Но ты иди, рискни, — Плаксин толкнул Аксёля в спину.
Аксёль направился к этим двоим, ожидая, когда они закончат разговор и у него появится право открыть рот. Они говорили по-французски — не иначе, для того, чтобы не поняли слуги, — и до Аксёля донёсся обрывок длинной французской фразы, произнесённой гофмаршалом горько и нежно:
— Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю и проросла травой, которую щиплют твои кони…
На что Бюрен отвечал ему на своём отрывистом лоррене:
— Какое сердце, Рене? У нас у каждого давно своя война…
— Не называй меня так! — зашипел гофмаршал.
— А как тебя называть? Герр Тофана? — Бюрен не улыбался, но чёрные глаза его смеялись. Гофмаршал повернулся, плавно, как механическая фигурка на табакерке — взметнулись веером золотые одежды, — и вылетел пулей прочь, осыпав замершего Аксёля метелью золотых блёсток.
— Давно ждёшь? — увидал Аксёля Бюрен.
То есть раньше совсем не видел, во все глаза смотрел на другое.
— Нет, ваше сиятельство, — смиренно отвечал Аксёль по-французски, как и было условлено.
— Ну и?.. Да или же нет?
— Да, ваше сиятельство, — перешёл Аксель на шепот. — Яд аква тофана. Покойный принял его месяц назад…
— Я знаю, не продолжай, — прервал его Бюрен. — Это именно тофана, ты уверен?
Аксёль лишь кивнул.
— И я знал это, старый дурак, — проговорил сам себе Бюрен. — Спасибо тебе, кат Пушнин, за службу. Деньги возьмёшь у Плаксина, — граф ударил себя стеком по голенищу бесценного замшевого сапога, подозвал своего гнедого ахалтекинца и птицей взлетел в седло.
Ей-богу, это было очень красиво! Это завораживало — почти как публичная казнь.
Аксёль вернулся к Плаксину и ответил на его вопросительный взгляд словами молодой вдовы Масловой:
— И — ни-чего.
— И господин Бирон наказал господина Лёвенвольда за гибель своего обер-прокурора? — спросил Ван Геделе, уже прекрасно зная, что нет.
— Нет. Конечно же, нет. Бирон не защитил Маслова, не уберёг его, не остерёг — что такая его смелость опасна и может кончиться смертью. Он загребал жар чужими руками, и ему нравилось. А когда его орудие уничтожили — даже не наказал убийцу. Потому что не пожелал ссориться.