— Не то, Аксёль. Этот убийца господину Бирону дороже, чем все его протеже. Быть может, даже дороже всех.
— Мне нет дела, — скривился Аксёль, — до его пристрастий. Он должен был защитить. Он должен был наказать убийцу. И знаешь что? Такие гордые и неистовые господа, такие игроки, как мой господин Бирон, всегда оканчивают свой блистательный путь у нас в крепости. Я не простил ему подлости, и я жду его. В своём цвингере…
— Берегись, Аксёль! — Доктор осторожно положил руку кату на плечо. — Ты же не говоришь об этом никому? Люди разные кругом, особенно наши канцеляристы. Ты можешь сам оказаться на собственной дыбе.
— И кто будет меня пытать? — рассмеялся Аксёль. — Ванька Тороватый? Он меня на дыбу и не поднимет. Разве что Гурьянова призовут… — тут Аксёль совсем развеселился. — Ему это будут именины сердца.
— А кто это — Гурьянов? — спросил Ван Геделе.
— Профос, для исполнения наказаний. Ты бы видел сего гуся! Книжки читает, профессора Геррье-Дерода, «Квалифицированная казнь от альфы до омеги». Инструменты носит в саквояже тиснёной кожи, ручки у всех ножиков с перламутром. Тошнота. Мой предшественник, кат Михалыч, терпеть не мог сего пижона. Даже вызвал его на дуэль. Бились на площади. Каждый с кнутом… И кнут у Гурьянова тоже был с перламутровой ручкой.
— И кто победил?
— Гурьянов Михалычу ногу сломал, — отчего-то с удовольствием сказал Аксёль, а потом прибавил, и доктор понял причину радости. — Я тогда целым катом-то и стал. Михалыча после дуэли списали в инвалиды, сын его помер, и вот он — я. Целый кат.
Аксёль отвернулся от окна, подбоченясь, глаза его горели. Доктор увидел, что сосед его изрядно, да что там, ослепительно пьян.
— Я пойду домой, спать, — сказал он Аксёлю. — Спасибо за угощение и за компанию. Увидимся завтра в крепости. И вот ещё — не болтай так больше, если не желаешь обрадовать до слёз профоса Гурьянова.
Аксёль не ответил. Он допил вино и теперь глядел на дно стакана, как будто читал в винных подонках своё будущее, как в кофейной гуще.
На словах обе его женщины, Анна и Елизавета, предпочитали соколиную охоту. Охота с птицами помимо прочего подчёркивает статус, ибо доступна только особам царской крови. Но на деле лживые бабы практиковали охоту вольерную, палили с балкончиков по согнанным в кучу жертвенным животным. Загонщики собирали для них кабанов и туров, порою даже подпоенных водкой для пущего спокойствия, и отважные охотницы стреляли по лёгким мишеням. Анна почти не мазала, а Елизавета и здесь умудрялась попадать в егерей, неразборчивая слепая тетеря.
Герцог любил охоту загонную, хоть как-то симулирующую поединок, погоню, сложность в достижении цели. Даже если это лишь имитация, спектакль, поставленный в третьем императорском ягд-гартене. Поединок со зверем, пускай и не самый честный, вроде тех упражнений в крепости, для герра фон Мекка — когда победитель заранее определён. Но, всё равно, хоть что-то. Жаль, что сегодня придётся пропустить. Чёртовы бабы!..
Герцог обогнул ягд-гартен по самой границе, по краю. Конь осторожно переступал по едва протоптанной тропке. Тоже боялся, пусть и всего-то навсего кротовых норок. Для коня такая норка — перелом и в итоге смертный приговор.
Герцог задумался, грозит ли ему смертный приговор, если поймают? Увы и ах. Муттер всегда говорила прямо: «От меня только вперёд ногами». Так что ступай осторожнее, дурачок. Но на охоте остался братец Густав, почти двойник, и остался он в знаменитой герцогской шляпе — бог даст, всё обойдётся.
Позади деревьев герцог разглядел дымок, низкий, кудрявый, как на японских гравюрах. Значит, Волли уже там и растопил печку. Умница. Из-за морковно-рыжих сосновых стволов показался домик, егерская сторожка. Крошечная, надёжно припрятанная за пазухой пушистых январских сугробов. Только одна цепочка следов вела к домику — Волли. Он тут же выбежал, подхватил повод у лошади, помог хозяину сойти, хоть это было и вовсе не нужно.
— Она здесь? — спросил герцог.
Он увидел всё по следам, но спросил всё равно.
— Пока нет, ваша светлость, — улыбнулся Волли, — вы первый.
Опаздывает… Тяжко добираться сюда в снегу, но пусть хоть так побегает за добычей, любительница палить по вольеру.
Волли накинул на коня попону и увёл прочь, герцог вошёл в дом. Здесь было чисто и натоплено, но бог ты мой — как же убого! И не было даже кровати, только одеяла на печи. Ну нет… Герцог глянул под ноги, пол был дощатый, вымытый, даже оттёртый до блеска. Пойдёт… Ведь нужно будет дать ей аванс, иначе карта не сыграет.