— Гарем есть, — признался доктор, — но изрядно поредевший. Осенью его сиятельство сильно болел, думали, помрёт — так он выписал всем своим девочкам вольную. Но трое из них остались — сказали, что с ним всё равно жить лучше, чем непонятно где и с кем. Вот вы смеётесь, а слуги его любят.
— Ещё бы! Особенно Кейтель, — вспомнил Цандер.
— И что смешного? — не понял доктор. — Кейтель служит их семье бог знает сколько лет и похоронил уже этих Лёвенвольдов тоже бог знает сколько — и отца, и брата нашего графа, и его дядю. Вот вы веселитесь — а граф прислал меня к вам, беспокоился о вашем здоровье. Напрасно, по-моему.
— Вы мне хотите доказать, что он добрый человек, или себе? — догадался Цандер.
— Никому, — встал доктор с седла, накинул шубу и взял трость. — И он не добрый человек. И не злой. И судить других — не наше с вами дело. Выздоравливайте.
Доктор ушёл, Цандер вытащил из таблетницы белую пилюлю и проглотил — без воды. Пилюля комом встала в горле. Цандер откинулся на матрас и тревожно задремал — до следующего шпионского визита. Фейерверки — или кровь в висках — грохотали беспощадно.
Следующий шпионский визит состоялся уже поздно вечером — к больному заявился брат Волли. Цандер проснулся, вспотевший и с кружащейся головою — Волли тряс его за плечо и тревожно заглядывал в лицо — не помер ли?
— Как же ты питомца своего оставил? — не поверил Цандер. — Праздник в разгаре, опасностей не счесть…
— Это ты про патрона? — переспросил Волли. — Он, злой как чёрт, стоит за троном своей хозяйки, и пятеро моих ребят смотрят на него во все глаза из пяти углов. Из четырёх, вернее. Один — смотрит сверху из балдахина. А тебе, я вижу, лучше.
— Ох, не спрашивай, — вздохнул Цандер и сел, — то огонь, то озноб. Лекарь был, сказал, буду жить.
— Но недолго?
Волли привычно уселся на барабан и вытянул ноги.
— Бог весть. Как там пиита придворный? Жив, выступил? Князь Волынский его, говорят, здорово трепал.
— Я уходил — пиита как раз читал, в маске и накрашен, так что фингалов не видно. Стихи у него, конечно… Я в русском не смыслю, но в приблизительном переводе — кажется, дерьмо. Штелин лучше. Но все изволили хохотать — кроме нашего, конечно, он, как всегда, как туча.
— Кажется, я знаю, из-за чего…
— Ты еще не всё знаешь… — Волли потянулся, хрустнув пальцами. — Тепло тут у тебя. А я намёрзся на своем наблюдательном посту. Там на реке построили такие вышечки, как на каторге, за заключенными с таких следят. И гвардейцы с них за порядком наблюдали. Ну и я с трубой подзорной, куда же без меня. Чуть не околел…
В голосе Волли мелькнула завлекательная интонация начинающего повествование сказочника, и Цандер спросил с интересом:
— И что ты увидал со своей вышки?
— О-о!.. — Волли сделал большие глаза. — Мне кажется, нас ждёт великая охота, как во времена Долгоруких и Голицыных… Сегодня в землю упало такое зерно — удивлюсь, если оно не взойдёт кровавыми всходами…
— У меня до тебя Петька был, Захаров… Тоже изъяснялся, как пиита. Не томи, Волли, не мучай больного.
— Да я специально забежал — поведать тебе, развлечь, чтоб ты не скучал, — оправдался Волли и начал свою повесть: — Ты же знаешь, что за дело у меня — смотреть, чтобы к патрону нашему никто не подкрался и не тюкнул. Ну, я стою, значит, смотрю, заодно вижу, как ребята мои расставлены — и, чёрт возьми, хорошо они расставлены, молодец я. Вся шушера придворная сидит в своих санках, смотрит на представление — ту часть, где ещё у них шествие, какие-то дуры с плюмажами, типа они лошади, но на самом деле это бабы… Короче — Е. И. Вэ сидит в своих санках, наш дюк, как ему и положено, стоит на запятках, на своем законном месте согласно этикету. Все довольны, санный поезд ползуче едет — впереди монаршие сани, позади хвост придворных. Актёры играют, бабы в плюмажах скачут. Впереди ведут живого слона…
— Дай угадаю — слон наступил…
— Не перебивай. Наступил отнюдь не слон. Откуда ни возьмись вылетает наш обер-егермайстер, организатор всей феерии — и что ты думаешь? Возносится на запятки царских санок, как будто там ему и место. А место это, к слову сказать — законное, согласно этикету, место жениха либо супруга царствующей особы. Это по регламенту. Представь, как нашего дюка перекосило — он и прежде всё переживал, что его подсидят, а теперь он понял, что дождался. Он даже не смог держать лицо, весь затрясся, как холодец.
— А егермайстер? Сиял?
— По-моему, он даже не понял, что натворил — этикета толком не знает, дитя природы, петровский птенец, сумасшедшая звезда. Е. И. Вэ ему благосклонно улыбалась, так он лучился, показывал на слона, очаровательно шутил. Я слов не слышал, но пантомима была забавная — злой чёрный герцог и его блестящий сияющий соперник. Князь, простая душа, даже положил свою руку на руку герцога — и тот не отдёрнул руки, так оцепенел от ярости. Я всё ждал, что пар повалит вот-вот у дюка из ноздрей, как у коня. Цандер, поверь моему слову — егермайстер покойник.