Волли обвёл взглядом толпу разряженных придворных и остановил взгляд на святой троице — Лопухина, Лопухин, Ягужинская. С ними сегодня обретался и младший Лопухин, красавчик Степашка. Впрочем, отец и сын Лопухины похожи были, как братья-одногодки, даже одеты в одни цвета. Лопухин-отец сходство с сыном явно подчёркивал, и явно гордился, что Степашка — копия его. Ещё бы, единственный его сын от собственной жены, остальные шестеро всего лишь признанные бастарды.
Четверо придворных пустозвонов и вовсе не молились, перешёптывались и хихикали над молитвенниками, и Волли почему-то сразу вспомнил, как эта честная компания не так давно устраивала для австрийского посла оригинальный спектакль, чёрную мессу. Затейники, проказники, да просто идиоты. Волли пробежал глазами по их глупым накрашенным лицам, очень красивым и беззаботным, как у детей или ангелов.
«А где же ваш главный?» — недосчитался Волли обер-гофмаршала Лёвенвольда.
Он поглядел правее — вот фельдмаршал Мюних, и мадам Трубецкая, его всегдашняя метресса. И рядышком месье Трубецкой, ещё один куколд и роган, предоставляющий супругу в аренду патрону. Правда, не за бесплатно. Трубецкой был армейский интендант, и в последнем походе, говорили, половина солдатиков перемёрла по его скромной милости — от дурного снабжения. О, картонные подмётки и черви в мясе — это целая вселенная, в которой вращаются кровью горящие светила интендантов и их поставщиков…
А вот и он — Лёвенвольд, не справа, а слева. Возле колонны стояло кресло, на вид лёгкое, ажурное, на высоких колёсах. Но Волли-то знал, что кресло тяжеленное, по лестницам его возносят трое здоровенных гайдуков. В кресле помещался граф Остерман, набеленный, накрашенный, и с ортодоксальной русской книжкой — демонстрировал толерантность. А обер-гофмаршал Лёвенвольд стоял позади чудесного кресла, и время от времени склонялся к Остерману и что-то ему шептал. Указывая при этом на обсуждаемые предметы не пальцем — глазами. Остерман запрокидывал голову, вслушиваясь, вглядываясь, считывая пароли, улыбался, одобрительно кивал. Он был сегодня даже красив, как некогда прежде. Красив, как вампир, только что напившийся свежей крови. Так вот же на кого эти двое похожи! Волли даже подпрыгнул в своём гнезде. Вампир и фамильяр. Мудрый кровопийца и его друг-слуга, которому обещано бессмертие. Да вот только получит ли он своё бессмертие, бог весть. Может, и нет.
Волли вернулся взглядом к патрону и потом орлиным взором прошёлся по рядам молящихся, как огородница граблями.
От взгляда его не скрылся и обер-егермейстер Волынский, сегодня задумчивый и мрачный, словно в предчувствии некой неминучей участи. Министр машинально крестился, шевелил губами, повторяя про себя молитву, и если бы Волли смог вдруг прочесть его соображения — удивился бы, как парадоксально мыслят некоторые люди.
Волынский рассуждал про себя о том, что в честь Персидского мира дюк Курляндский получил из казны премию в пятьсот тысяч рублей и четыреста из них, подлец, тут же вернул в казну обратно.
«Выходит, наконец-то нажрался, — размышлял министр. — И когда только лопнет, прорва курляндская? А на что прикажете жить простому человеку, которому премий подобных не выписывают, а выписывают разве что тумаки и шишки? Завтра же зашлю Базильку в Конюшенный приказ, пусть возьмет пятьсот рублей под моё имя…»
Этой расцвеченной салютами ночью доктор Ван Геделе едва не уверовал в существование доппельгангеров.
Земля шаталась от ударов фейерверка, и вороны без чувств опадали с крыш. Прямо в сугробах лежали пьяные люди — дармовая водка изрядно скрасила празднование недотёпистого Белградского мира. Улицы были полны народа, весёлого и нетрезвого, и бедному докторскому возку под водительством кучера Збышки, видать, никак было не пробраться в эпицентр праздника, к ледяному дому.
Доктор не дождался кареты и, как стало темнеть, побежал к себе пешком — ведь Аделина должна была вот-вот привезти домой Осу. Праздник, не праздник — художницы всё равно возились с росписью кабинета-цвингера в Дворцовой конторе, из-за болезни Аделины они и так припоздали со сроками.
Ван Геделе, чтобы поскорее, поспешил домой задворками — и увы. В переулке, и даже не в самом тёмном, напрыгнули, откуда ни возьмись, лихие люди, ударили по голове доской и сняли всё — сапоги, шубу, кафтан зимний, тёплый, рубашку голландского полотна, штаны утеплённые, шляпу пуховую, даже варежками не побрезговали. Сапоги и шубу особенно было жаль.