Бесчувственного Ван Геделе обнаружил полицейский патруль, завернул в тулуп и препроводил в участок. Дежурный, увидав почтенного тюремного доктора в столь жалком положении, пообещал немедля сыскать обидчиков. Сам доктор, уже не понаслышке знакомый с петербуржскими Фемидой и Немезидой, особо на это не надеялся. Он попросил послать за Аксёлем, и дежурный сейчас же отправил солдата в крепость. Доктор даже подивился такому усердию. Выходит, питомцы полицмейстера очень желали дружить с питомцами папа нуар. Ведь праздник был в разгаре, и съезжая изба полна была, как та коробочка в песне, арестованных хулителей и дебоширов, они были и в камерах (слышно было, как плачут там и поют), и даже в самой комнате дежурного, за специальной решёткой.
Ван Геделе, ожидаючи, разговорился с дежурным, тот поведал завёрнутому в тулуп дрожащему доктору несколько утешительных полицейских баек. Доктор в ответ рассказал, как явился к ним в крепость камер-паж с собственноручной запиской от государыни, предписывающей «сего камер-пажа высечь плетьми за сквернословие, пьянство и блядство».
— Удивил ты меня, — рассмеялся дежурный, — начальник наш, секретарь фон Мекк, всё требует, чтобы мы его удивляли. Ты бы ему понравился…
Доктор и сам удивился, что существует, оказывается, в природе и настоящий господин фон Мекк. Хотя почему бы и нет — должен же был существовать какой-то прототип, от которого и пошла однажды эта тёмная тюремная фигура.
— Я видал как-то раз фон Мекка, — сказал доктор наугад. — Он высокий и ходит так — плавно, словно танцует.
— Он шар и катается как шар, — возразил дежурный. — Если досидишь до утра, увидишь, как он выкатится из своей кареты. К шести пополуночи он у нас уже на службе. Немец!
Из крепости примчался сонный Аксёль — с гвардейскими штанами и прочим добром, видать, насобирал в караулке и у кастеляна.
— Здоров, коллеги! — поприветствовал он Ван Геделе и дежурного. — Труженикам в полях шлю привет от канцелярских крючков! — Это предназначалось одному дежурному. — Как же тебя угораздило, жертвочка? — второе уже было для доктора.
— Сам не знаю, прохлопал, — смутился Ван Геделе. — Тут ребята говорят, что намедни самого Липмана тати общипали, а он банкир, с охраной ходит!.. Куда уж мне-то?
— Верно, общипали подлеца, — подтвердил дежурный.
— Эх ты, — Аксёль передал Якову тюк с вещами. — Облачайся. И пока я был удивлен, сняли куртку, штаны и часы…
— Не было у меня часов, на той неделе жиду отнёс, — отвечал доктор, первым делом влезая в штаны.
— Это я так, стихи. Обидчиков-то найдёте? — не без лукавства спросил Аксёль у дежурного.
— Будем искать, — прогудел без интонации дежурный.
Вернулся с обхода патруль. Грелся у печки, отряхивая снег и топоча сапогами.
Яков оделся, подписал заявление, составленное под его диктовку, обстоятельное, логичное, замечательно сформулированное, но совершенно бесполезное.
Доктор и Аксёль вышли на крыльцо — в чёрном небе мерцали звездочки, но было уже утро.
— Может, сразу на службу? — иронически предложил Ван Геделе. — Чтоб лишних кругалей не делать?
— Пошляк ты, — обиделся Аксёль. — Что тебе там — намазано?
— Вон кому намазано, — кивнул Ван Геделе на подъехавшую карету. — Бери пример. Господин фон Мекк, с шести часов на службе.
Дверца кареты распахнулась, на землю скатился румяный колобок в нарядной шляпе и с достоинством проследовал мимо друзей, как мимо пустого места. За дверью послышался топот, нестройные приветствия, и приятный гортанный голос произнёс отчётливо на чистейшем французском:
— Eh bien, messieurs me surprendre!
— Они доппельгангеры, — рассмеялся Ван Геделе, — с нашими братьями фон Мекк.
— А как же!.. Если кого-то когда-нибудь повяжут за их художества, так именно его. Забавно, что наши тоже любят повторять это me surprendre, правда с худшим произношением. Они украли у полицейского Мекка не только имя, но и любимую присказку.
14. Милосердие господина фон Мекка
Аксёль и доктор быстро дошли от съезжей до дома и взбежали каждый на своё крыльцо. Окна на половине Аксёля были черны, а на докторской половине светилось единственное окошко, и в нём Яков разглядел тоненький женский силуэт. Не Лукерьин точно — домоправительница была вдвое шире.