«Модеста?» — но над головой женской фигурки стоял золотой ореол, вовсе не чёрные модестины-горгонины змеи.
Сам себе не веря, в ореоле счастливых предчувствий, доктор шагнул в дом, бросил на руки сонному Збышке гвардейский тулуп. Тот спросонья даже и не заметил, что эта фиговина у доктора — вместо прежней дорогой шубы.
Аделина Ксавье повернулась к нему от окна.
— Вы целы? Но бог мой, в каком виде!
Ван Геделе нервно и счастливо рассмеялся.
— Обобрали! Праздники дорого стоят не только петербургскому бюджету, но и незадачливым обывателям.
— Это что, военная форма? А вам идёт, доктор. Такие нашивки, и галуны, вы ещё красивее в этой форме, она в цвет ваших глаз. Наверное, не годится девице такое говорить мужчине, да и не годится ждать в ночи вдовца в его доме — но я так боялась за вас! Ваш Збышка мне нарассказал чудовищных ужасов, как кого затоптали на празднике, и как кого раздавили, а вы же были там в самой гуще. А старой деве тридцати лет, и притом некрасивой, наверное, многое можно — чего не позволит себе иная красавица…
Аделина говорила быстро-быстро и вдруг запнулась, словно налетела на преграду. Подняла на доктора растерянные глаза.
— Это счастье, что вы меня ждали, — ответил Яков, тоже спотыкаясь почему-то и мямля. — Я не смел и мечтать. То есть смел мечтать, увы, но полагал, что это несбыточно. Аделина…
Он взял её руку, хотел поцеловать, но отчего-то испугался.
— Оса спит, — вдруг вспомнила Аделина. — Мы с Устиньей… Ой, нет, с Лукерьей её уложили. Пришлось петь ей на ночь, малышка всё никак не желала спать, всё «папи, папи»…
— И что вы пели?
— Русскую песенку, я подслушала как-то у вашей соседки, у княгини Лопухин, когда расписывала для неё купальню. Княгиня часто её напевала, и Оса, оказывается, тоже эту песенку знает.
Аделина напела тихо, вполголоса, чтобы не разбудить никого. Грустную арестантскую песенку, любимую когда-то у его Лючии.
— Мать её пела эту песенку, — проговорил Яков тоже тихо-тихо. «Кто под форточкой сидит — отгоняй, — там дальше было, — ночью холод разогнался с Оби. Вспоминай почаще солнышко своё…» Аделина! — Яков прижался лбом к её ладони, и потом уж и говорил ей в эту ладонь, в руку вкладывая ей — свои слова. — Выходите за меня. Я тюремный доктор, к тому же вдовец, и вряд ли составлю феерическое счастье. Но у меня неплохое жалованье, и Оса вам, кажется, симпатична, и сам я не урод. Вы ведь только что это сказали. Я небеден, и я люблю вас — больше мне нечего вам предложить…
Аделина взяла его руку в свои.
— Послушайте меня, Яков, только не перебивайте. Я часто рисую в богатых домах, и иногда заказчики, от любопытства или от скуки, говорят со мною. Сейчас я расписываю кабинет обер-гофмаршала в Дворцовой конторе. Однажды хозяин, граф Лёвенвольд, забежал на минутку к бюро, пересмотреть письма, и тоже заболтался со мной. Я спросила — отчего такой странный сюжет, клетка и за ней райский сад? Отчего он пожелал сидеть в кабинете-клетке? У меня очень чопорный начальник, эдакая одушевлённая заводная кукла. Но тут он словно ожил и рассказал мне совсем по-человечески. Вы же знаете его придворную историю — сперва фаворит принцессы Шарлотты, потом цесаревны Лисавет, потом царицы Екатерины и после — ещё и нынешней Анны. Он с таким трудом выцарапал настоящую свою свободу. И теперь, когда возлюбленные зовут его снова в клетку — а они его часто зовут, — он хотел бы иметь напоминание, каково это было. Чтобы не было соблазна опять возвратиться за решётку.
— Это Остерман его зовёт? Говорят, они очень близки, — усмехнулся доктор.
— Андрей Иванович любит только свою жену! — отчего-то строго сказала Аделина. — Я три недели работала в их доме. Не говорите гадости. Нет, у моего начальника совсем другие обоже. Увы, не такие милые, как господин Остерман.
— Я, кажется, понял, кто это. И к чему вы рассказали мне о нём?
— Вы тоже зовёте меня в клетку, Яков. Вы красивый, и вы мне нравитесь. Но вы мужчина, и, получив меня в жёны, вы пожелаете сделаться моим полным хозяином. Я не смогу работать, а живопись — вся моя жизнь. Мне очень дорога моя жизнь, такая, какова она сейчас, как она устроена — заказы, уважение клиентов, их доверие. Я — это я, и мне не хочется вдруг сделаться в одночасье всего лишь приложением к мужу. Я, как и мой граф, не хочу в клетку. Даже и не побывав ещё в клетке — не хочу.
Яков с облегчением рассмеялся.
— Только-то?