— Подумай сама, зачем богатому красавцу уродливая провинциалка? К тому же окрутившая его хитростью? Ребенок? Ну и что? Не средневековье на дворе! Пусть платит алименты. Зачем обязательно жениться, а потом мучиться годами? Внуши этому тупоголовому, что такую жертву никто в здравом уме не принесет!
Я согласно кивала, хотя ничего такого Раймонду говорить не собиралась. Если я достойно завершу расследование, в объяснениях никакой нужды не будет. Тогда, хочется верить, он испытает восхищение, переходящее в более глубокое чувство. Ко мне! А если провалю… тогда мои сентенции помогут Раймонду, как мертвому припарки.
В воскресенье вечером я позвонила художнику Илюше. Услышав в трубке мужской голос, вежливо попросила:
— Вы не могли бы позвать Евдокию Федоровну?
— Она умерла.
В душе я ожидала именно такого ответа, но все же испытала некоторое потрясение.
— Давно?!
— Простите, а вы кто? — голос телефонного собеседника стал ледяным.
Я опомнилась.
— Мне нужно вернуть ей долг… А с кем я разговариваю?
— Я ее сын.
— Илья? Ваша мать рассказывала, что вы замечательный художник. Продиктуйте адрес, я завтра прямо с утра подъеду.
Как я неоднократно замечала, если нагло потребовать любую вещь, ее без всяких возражений тебе дают. Главное — не просить, а именно требовать. Причем тоном, не допускающим даже тени сомнения в том, будто вы в своем праве. Видимо, нужный тон мне удался, поскольку Илья без дальнейших расспросов назвал адрес. Но, возможно, сильно подействовало упоминание о долге. Насколько я поняла, в средствах непризнанный гений был сильно ограничен.
В понедельник моя смена начиналась после полудня, значит, все утро оставалось свободным.
Художник жил в Ильгуциемсе, уникальном спальном районе с очень плохими домами. Их возвели в срочном порядке тридцать пять лет назад как временные. Предполагалось, что через двадцать лет панельные коробки, построенные по литовскому проекту, снесут, а взамен поставят прочные кирпичные многоэтажки. Может, так бы и случилось, но наступила перестройка, затем Латвия приобрела независимость, и история с домами на этом закончилась. Квартиросъемщиков заставили приватизировать «литовки». Срок их годности тем временем подошел к концу. И «коробки» начали рассыхаться: между панелями появились щели, трубы проржавели, фундамент покосился. Государство заявило, что это проблемы собственников. Дескать, хотят жить в аварийных зданиях — дело хозяйское. Обитатели свежеприватизированных «литовок», задавленные непомерной платой за коммунальные услуги, не могли за свой счет проводить капитальный ремонт. Им оставалось покорно ждать, когда их собственность обрушиться им же на голову.
Я дошла до нужной «литовки», пятиэтажного барака без лифта. Корпус здания напоминал карточный домик, из которого выдернули пару карт. Для прочности каркас был охвачен несколькими рядами стальной проволоки. С ужасом посмотрев на нее, я поднялась на пятый этаж, от души надеясь, что дом не вздумает рухнуть в ближайшие полчаса.
Долго звонила в дверь. Наконец раздались шаркающие шаги. На пороге нарисовался мужичонка неопределенного возраста, примерно моего роста, в обвисших синих спортивных штанах и растянутой белой майке. Жидкие русые волосики почти покинули его голову. Почему-то я представляла художников несколько по-другому. Наверное, насмотрелась французских фильмов про парижскую богему. «Живописец по-латвийски» выглядел куда менее колоритно. Впрочем, главное — не прикид, а талант. Надеюсь, Илюша рисует не автопортреты.
— Разрешите?
Мужичонка попятился, и я вошла в малюсенькую прихожую, которую почти полностью занимал небольшой шкаф. Художник очумело таращил на меня мутные глазенки. Чтобы завязать дружескую беседу, я достала из кошелька пять латов:
— Вот, раз не успела вернуть долг вашей матери, отдаю вам. Евдокия Федоровна меня очень выручила недавно… Вы не расскажете, что с ней случилось? Еще неделю назад она была жива и, как мне показалось, вполне здорова.
При виде пятерки лицо художника просияло. Видно, даже такая мизерная по рижским меркам сумма показалась ему внушительной. Он даже не стал расспрашивать, кто я такая, как познакомилась с его матерью. Похоже, не мог даже мысли допустить, что незнакомый человек вот так возьмет и подарит деньги. Он осторожно взял купюру, как-то засуетился и жестами пригласил меня в комнату.
По дороге я заглянула на кухню. Стол радовал глаз красочным натюрмортом. Среди немытых тарелок и жестяных банок из-под шпрот горделиво возвышалось несколько водочных бутылок. Ну что же, вот и он, долгожданный богемный стиль.