— Простите, метр Эмманюель Ришар, — прервал его председатель. — Кого вы имеете в виду?
— Я говорю о его величестве Наполеоне Первом, коронованном в тысяча восемьсот четвертом году в Париже императоре французов, коронованном в тысяча восемьсот пятом году в Милане короле Италии; скончавшемся в плену на острове Святой Елены пятого мая тысяча восемьсот двадцать первого года, — громко отчеканил молодой адвокат.
Невозможно передать странный трепет, охвативший собравшихся.
В те времена Наполеона было принято называть узурпатором, тираном, корсиканским людоедом. Вот уже тринадцать лет, со дня его падения, никто не произносил вслух — даже наедине с лучшим другом — того, что Эмманюель Ришар только что сказал во всеуслышание перед судьями, присяжными и публикой.
Жандармы, сидевшие по обе стороны от г-на Сарранти, вскочили с мест и ждали от председателя одного взгляда, одного жеста, чтобы наброситься на дерзкого адвоката.
А того спасла его безумная дерзость: члены суда оцепенели от неожиданности.
Господин Сарранти схватил молодого человека за руку.
— Довольно! — воскликнул он. — Во имя вашего отца прошу вас не компрометировать себя.
— Во имя вашего отца и моего тоже — продолжайте! — вскричал Доминик.
— Вы, господа, — продолжал Эмманюель, — были свидетелями процессов, на которых обвиняемые опровергали показания свидетелей, отрицали очевидные доказательства, молили королевского прокурора о пощаде. Вы видели такое не раз, почти всегда так и бывает… Мы же, господа, приготовили вам зрелище поинтереснее.
Мы хотим вам сказать:
«Да, мы виновны, и вот доказательства; да, мы замышляли против внутренней безопасности государства, и вот доказательства; да, мы хотели изменить форму правления, и вот доказательства; да, мы плели заговор против короля и членов королевской фамилии, и вот доказательства; да, мы виновны в оскорблении величества, и вот доказательства; да, да, мы заслужили наказания за отцеубийство, и вот доказательства; да, мы требуем, чтобы нас отправили на эшафот босиком и с черным покрывалом на голове, ибо этого требуют наш долг, наше желание, наш обет…»
Из уст всех присутствующих вырвался крик ужаса.
— Замолчите! Замолчите! — зашикали со всех сторон на юного фанатика. — Вы его губите!
— Говорите! Говорите! — приказал г-н Сарранти. — Я хочу, чтобы именно так меня защищали.
Публика взорвалась аплодисментами.
— Жандармы! Очистить зал! — закричал председатель.
Повернувшись к адвокату, он продолжал:
— Метр Эмманюель Ришар! Лишаю вас слова!
— Теперь это не имеет значения, — заметил адвокат. — Я исполнил то, что мне было поручено, и сказал все, что хотел.
Он обратился к г-ну Сарранти с вопросом:
— Вы удовлетворены, сударь? Правильно ли я исполнил вашу волю?
Вместо ответа г-н Сарранти обнял своего защитника.
Тем временем жандармы бросились исполнять приказание председателя; однако возмущенная толпа взревела так, что председатель понял: дело это не только трудное, но еще и небезопасное.
Вполне мог вспыхнуть мятеж, а в общей свалке г-на Сарранти могли похитить.
Один из судей склонился к председателю и шепнул ему на ухо несколько слов.
— Жандармы! — проговорил тот. — Займите свои места. Суд призывает присутствующих к порядку.
— Тихо! — крикнули из толпы.
И все сейчас же умолкли, будто привыкли повиноваться этому голосу.
С этого момента вопрос был поставлен четко: с одной стороны — заговор, освященный именем императора и клятвой верности, что превращало его если не в щит, то в пальмовый лист для так называемого преступника; с другой стороны — прокуратура, решившаяся преследовать г-на Сарранти не как государственного изменника, виновного в оскорблении величества, а как вора, похитившего сто тысяч экю и двоих детей, а также убийцу Орсолы.
Защищаться — значило бы допускать эти обвинения; отвергать их шаг за шагом — означало бы допустить их существование.
По приказанию г-на Сарранти Эмманюель Ришар вел себя так, будто и не слышал о трех обвинениях, выдвинутых королевским прокурором. Он предоставлял публике судить о необычной позиции обвиняемого, сознававшегося в преступлении, которое не вменялось ему в вину и влекло за собой не смягчение, а ужесточение наказания.
И публика свое решение уже вынесла.