Старуха стояла метрах в ста от дороги, посередине песчаной косы. За ней ржавыми монументами ушедших времён высились две кабинки и «грибок» — четырёхметровый конус из металла, склонившийся к воде. Иван цыкнул в сторону, сошёл с отсыпанной щебнем дороги. Оставляя следы в напитавшемся водой песке, он сделал шагов десять, затем крикнул:
— Мать! Ты что?
Старуха не шевельнулась, и только когда Иван подошёл вплотную, вдруг резко повернулась и прошипела:
— Салыуй ведает своё, а ты своё. Не мешай ему. Иначе и тебе погибель, и всем.
— Какая погибель?
Дождь падал на капюшон старого чёрного плаща, в котором пряталась фигура женщины; капли скатывались, срывались с его края, летели вниз.
— Мать, какая погибель? Ты о чём? — повторил Иван тише. — Ты зачем сюда? Ну — давай, пошли обратно.
— Не мешай ему.
— Кому?
Старуха не ответила. Она развернулась и зашагала неровной торопливой походкой в сторону дороги. Когда Иван догнал её и попытался взять под руку, она, не поворачиваясь, ткнула его палкой в ногу.
— Да что ж ты… Я помочь хотел! — с трудом сдержал грубые слова Иван. Тёмная фигура поднялась на насыпь и двинулась прочь от станции. Старуха шла быстро, быстрее, чем можно было ожидать от пожилой женщины, к тому же опирающейся на палку. Иван с минуту постоял на песке, кашлянул и пошёл обратно к катеру.
Глава 7. Исчезновение
Дождь, стихший было к ночи, на следующее утро усилился, и геологи решили сделать перерыв. Колесник с водителем отправились в город, а руководитель экспедиции и стажер Семён занялись документированием образцов, картами, заполнением журнала. Семён спросил разрешения позвать Егора, и вскоре они уже втроём рассматривали странные конкреции, срезы породы, сохранившей отпечатки древних организмов.
— Точнее сказать, предполагаемые отпечатки, — пояснил Семён, демонстрируя Егору кофейного цвета пластину с несколькими канавками, идущими из единого центра. — Иногда сразу понятно, что перед нами животное или растение. Но чаще следы очень слабые, фрагментарные, еле заметные. Мы к тому же не палеонтологи…
Егор молча смотрел, помогал, если просили. Он не задавал вопросов, и Усладников (которого этот факт озадачивал) поглядывал на Егора с известной мерой любопытства. Когда решили сделать перерыв на чай, Усладников спросил Егора, не учился ли тот на геологическом.
— Нет, — ответил юноша.
— А какая же ваша специализация, молодой человек? — спросил Усладников, распечатывая упаковку печенья. — Что вы оканчивали, где учились?
— Нигде, — Егор посмотрел на руководителя большими добрыми глазами.
Усладников растерялся и перевёл разговор обратно на палеонтологию, на древние времена. Егор и нравился, и пугал: он был непонятен. Семён как будто находил с ним общий язык. Точнее говоря, Егор проявлял большой интерес к объяснениям и рассуждениям стажера, и тому это явно льстило. Усладников списал всё на их близкий возраст и более не стал утруждать себя гипотезами.
Вечером дождь перестал. Тяжёлые низкие тучи висели над озером, и заходящее Солнце очерчивало оранжево-красным ту линию, где находилась граница непогоды. Иван, стараясь не потерять равновесия на старой стремянке, менял лампочку в фонаре. Захлопнув крышку и затянув винты, он слез, опёрся на платформу и посмотрел на озеро. Справа послышалось шуршание, знакомый Ивану звук: Егор тащил лодку к воде. Скрипнули в уключинах вёсла, плеснула вода. Иван не видел ту часть берега, от которой отплыл Егор, но восстановленная по одним только звукам картина казалась ему даже более подробной, чем зрительный образ. Бывший водолаз закрыл глаза, прислушиваясь к озеру, берегу, Природе. Чавач, очистив миску, сонно наблюдал за хозяином. Он, живший больше среди звуков и запахов и меньше полагавшийся на зрение, одобрил бы мысли Ивана — если бы знал их и имел для того возможность.
Мирно кипел на костре чайник: воспользовавшись подобревшей погодой, Иван решил посидеть на берегу. Вернулся Егор, вытащил и перевернул лодку, легко установил её на доски. Иван покачал головой: «Не сила это — молодость. Просто молодой, и всё само будто даётся». Через час, когда Иван собирался уже уходить, к костровой полянке подошёл Усладников.