В коридоре раздались неровные торопливые шаги, и на пороге кабинета показался встревоженный Пестиков. Он вытянулся и, по свойственной ему привычке, судорожно откинул назад коротко остриженную голову. Мне бросился в глаза его небритый крутой подбородок, усеянный мелкими колючими точками поседевших волос.
— Товарищ начальник, вас ждут в операционной. Только что поступило пять раненых, все очень тяжелые. Пархоменко и Одес уже оперируют. Для вас оставили младшего сержанта Небесного, командира орудия морской батареи. У него осколочное ранение живота. Прошу разрешения ассистировать.
В операционной была обычная тишина. В спертом воздухе стоял приторный запах эфира и свежей масляной краски. Первая операция приближалась к концу. Татьяна, в длинной марлевой маске, закрывавшей почти все ее маленькое лицо, неподвижно стояла у инструментов и осторожно держала перед собою вытянутые руки, одетые в черные резиновые перчатки. В узком промежутке между спущенной на брови косынкой и краем маски поблескивали ее карие пристальные глаза.
Две санитарки, мягко ступая по каменным плитам стегаными матерчатыми сапогами, ввезли на каталке Небесного. В раскрытую дверь операционной из пятой палаты ворвались озорные звуки баяна.
Когда Небесного перекладывали на стол, он скрипнул зубами и крепко, по-матросски выругался.
— Долго я пролежу в вашей богадельне? — злобно проговорил он, взглянув на сосредоточенного Пестикова, который тщательно прикрывал озябшее тело раненого стерильными, почти горячими простынями.
— Молчи, сержант, не мешай работать, — огрызнулся Пестиков и широкой крестьянской ладонью прижал к столу согнутые, мелко дрожавшие колени Небесного.
— Наркоз или новокаин, товарищ начальник?
Он обернулся ко мне, едва удерживая выработанную долгой военной службой привычку — вытянуться и опустить руки вдоль бедер.
— Попробуем под местной, — не совсем уверенно сказал я. — Начинайте.
Пестиков благодарно взглянул на меня (ему редко выпадали трудные операции) и с внезапно изменившимся, побледневшим и напряженным лицом приступил к обезболиванию. Прошло пятнадцать минут. Мы вскрыли брюшную полость. Пестиков начал кропотливо перебирать кишечные петли. На них зияло несколько кровоточащих отверстий. В тишину операционной глухо доносился вальс «На сопках Маньчжурии».
— Что там натворила фашистская сволочь? — вдруг хрипло спросил Небесный. Он с усилием поднял голову и потянулся заглянуть в раму поверх покрывавшей его простыни. Пестиков быстрым движением накинул мокрое теплое полотенце на раздутые кишечные петли, выступавшие среди рыхлого вороха марли.
— Ничего особенного, — спокойно сказал он. — Мелкие царапины. Будешь жить.
Небесный уронил голову на подушку и замолчал.
Пестиков, методично перебирая руками, отрезал и выбросил в таз длинный кусок почерневшей, обреченной на гибель кишки.
В этот день операции продолжались до позднего вечера. Хирурги, пользуясь короткими передышками, по очереди бегали в ординаторскую — выпить стакан крепкого чаю или принять порошок кофеина. Обстрел не прекращался. Он нарастал с каждой минутой и все шире охватывал проспекты и площади Ленинграда. Раненые со второго этажа, по существующему положению, отсиживались в нашем подвале. По обыкновению они наполнили его многоголосым шумом и удушливой пеленой табачного дыма.
Около полуночи я добрался наконец до своего кабинета. От двенадцатичасового стояния у операционного стола ныла спина, болели ноги, тяжело стучало в висках. Я с наслаждением развалился в мягком, пружинящем кресле. Рядом, на узкой госпитальной кровати, отвернувшись к стене и съежившись до последней возможности, тихо спала Мирра. Край одеяла сполз с нее и лежал на полу. Кот с поджатыми от восторга ушами резво играл мягкой шерстяной бахромой.
На улице разыгрывалась метель. Черная штора на окне вздувалась от порывов ветра, проникавшего через мелкие щели фанеры. Хлопья снега мелкими, частыми ударами стучали в окно. Мне стоило большого труда преодолеть сон.
Неожиданно, громыхая тарелками и топая крепкими ногами по скрипящим половицам, в кабинет ворвалась Дора. На её круглом и добром лице застыло выражение беспокойства.
— Я уже думала, что вы и до утра не освободитесь, товарищ начальник, — как-то особенно просто, дружески и тепло сказала она, стукнув об стол стопкой принесенных тарелок. — Скушайте горяченького, дорогой, я ведь с восьми часов подогреваю вам ужин.