— Почему ты здесь, Дора? — удивился я. — Ты ведь всегда уходишь домой после работы.
— Разве можно было сегодня уйти? Сколько раненых поступило! Каждого пришлось накормить, каждому приготовить индивидуальное блюдо.
На слове «индивидуальное» Дора, конечно, споткнулась. Увидев тревогу в моих глазах, она спохватилась и скороговоркой прибавила:
— Не бойтесь, товарищ начальник, я хорошо знаю, что кому можно — кому кисель, кому сладкий чай, кому белые сухари. Многих я и совсем не кормлю. Все мне известно — почти два года стою на этой работе.
— Ну, а Небесного, неужели ты и его чем-нибудь накормила? — не в силах сдержать себя, прокричал я. На лбу у меня выступили холодные капли пота. Мы ведь только что сделали ему большую операцию. По всем правилам хирургии таких больных нельзя было не только кормить, но даже поить чистой кипяченой водой.
Дора обиженно вспыхнула и плавно развела своими короткими пухлыми руками.
— Небесного не кормила, честное слово. Ему же нельзя кушать. У него внутреннее ранение. Да у него, бедняги, и аппетита нет никакого. Только пить ему большая охота. Я уж сжалилась над матросом и дала ему маленько водицы. Как он выпил стаканчик, так и заснул сразу, будто дитя малое.
— Кто же тебе разрешил, чорт возьми, поить раненых водой после полостных операций? — крикнул я, вскочив с кресла и ударив ладонью об стол с такой силой, что на нем зазвенела посуда. — Ты же совершила преступление! Понимаешь — преступление!
Дора в недоумении остановила на мне свои ласковые голубые глаза.
— Да я все знаю, товарищ начальник. Желудок-то у Небесного неповрежденный, здоровый. Лучше хорошенько, по-человечески напиться воды, чем накачивать ее в ногу через иголку. Жажда-то все равно остается. Слава богу, понимаю, что делаю, не первый день работаю по медицине.
— А дежурная сестра видела, как ты поила его? — ядовито спросил я, начиная ощущать легкий холодок под ложечкой и прилив административного, начальнического негодования.
— Дежурит Тося Ракитина, — мрачно ответила Дора. — Только она ничего не видела. У нее столько работы, что ей и передохнуть некогда. Тося тут ни при чем…
Я тотчас вызвал Ракитину и спросил о состоянии раненого. Оно оставалось хорошим. У меня отлегло от сердца. Я взял с Доры слово строго придерживаться впредь предписаний врачей.
— Знаете, товарищ начальник, — сказала Дора, внезапно переходя на сердечный, дружеский тон. — Вчера я получила письмо от сына из Калининской области. Плохо живет мальчик. И холодно, и голодновато, и школа перестала работать. В ста километрах от деревни стоят немцы. Зачем только я эвакуировала его из Ленинграда!
— Неизвестно, что лучше, Дора. И у нас не особенно сладко, — примиренно, забыв о только что кипевшем гневе, ответил я. — Если хочешь, тебе можно выхлопотать пропуск на Большую землю. Сейчас туда стали ходить поезда.
Дора метнула на меня негодующий взгляд.
— Нет, не поеду. Там бабушка у него. Она присмотрит за мальчиком. А мне полезней быть в Ленинграде. Еще неизвестно, что будет здесь дальше.
— Тебе — полезней? Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.
— Хочу сказать, что здесь я на месте. Здесь я живу полной жизнью, здесь фронт… Вместе с вами я спасаю раненых — и русских, и украинцев, и татар, и узбеков. Все они здесь, на защите нашего города… Вы не знаете, товарищ начальник, я, может быть, все свое сердце отдаю этой жизни. Что же касается сына, то страшно мне брать его сюда, в Ленинград, — и убить могут и искалечить ребенка.
— Все понятно, Дора, — сказал я. — Иди спать. Уже первый час ночи.
Дора собрала посуду и на цыпочках вышла из кабинета. Следом за ней вышел и я.
Чтобы подняться к себе на четвертый этаж, нужно было выйти во двор и обогнуть огромное здание. Метель улеглась. Была тихая лунная ночь. Тени деревьев и госпитальных корпусов густо лежали на голубоватом снегу. От крепкого морозного воздуха кружилась голова и захватывало дыхание. Далеко, на западном краю неба, за крышами зданий, за верхушками запушенных деревьев беззвучно вздрагивали мягкие голубые молнии, будто искры на электрических проводах. Направо, в сотне шагов от меня, вырисовывались неясные очертания терапевтического корпуса.
— Как там Шура? — мелькнула беспокойная мысль. — Сегодня мне не пришлось побывать у нее.
Ощупью, осторожно держась за шаткие вековые перила, я поднялся по скользкой и крутой лестнице в свою чердачную комнату. Из темноты пахнуло в лицо теплым дуновением человеческого жилья. По привычке, выработанной войной, я первым делом подошел к чуть светящемуся окну и опустил черную штору. Потом повернул выключатель. Маленькая, мутноватая лампа, вспыхнувшая под сводчатым потолком, показалась мне ослепительно яркой.