— Это, кажется, к вам, — сказала Вера. — Они смотрят на нашу скамейку. Я не буду мешать вам, я сейчас уезжаю.
Действительно, юноши остановились возле меня и с подчеркнутой выправкой козырнули. Черноглазый лейтенант, небольшого роста, с плотной грудью и широкими плечами, выступил вперед, приложил руку к блестящему, как зеркало, нахимовскому козырьку и холодным «докладным» голосом произнес:
— Группа врачей, только что окончивших Военно-морскую медицинскую академию, прибыла в ваше распоряжение.
Лейтенант откашлялся и опустил руку.
— Мы, собственно, прибыли к вам на практику, — облегченно прибавил он, устремив на меня доверчивый, улыбающийся и простодушный взгляд. — Мы все комсомольцы и все хотим научиться хирургии, которая нужна сейчас на войне. Вы понимаете, осенью наша группа разбредется по Балтике. В нашем распоряжении не больше трех месяцев. У нас есть знания, но мало опыта, вернее, его совсем нет.
— Научите нас, товарищ начальник, той хирургической технике, которая больше всего нужна сейчас военным врачам, — добавил один из лейтенантов. — И мы оправдаем те великолепные слова, которые вписаны в наши дипломы.
Я обменялся с молодыми врачами крепкими рукопожатиями. Вера, стоявшая рядом, вздохнула и озабоченно посмотрела на свою дымящуюся и подрагивающую машину.
— Мне пора, — проговорила она. — В ближайшие дни я приеду к вам. В нашем лазарете скопилось порядочно раненых. Тогда мы поговорим…
Она бросила на меня печальный, немного растерянный взгляд и, как всегда, сухо притронулась губами к моей щеке. Потом быстро зашагала к поджидавшей ее машине.
— Ну, пойдемте, товарищи, осмотрим отделение, где вам придется работать и учиться, — сказал я врачам.
После слепящего весеннего солнца полуподвал, освещенный тусклыми и желтоватыми лучами электрических ламп, выглядел мрачным, унылым склепом. Вначале было трудно различить даже фигуры людей.
— У нас в тыловом городе совсем другая обстановка. Там госпиталь размещен в самом лучшем здании города. В нем нет ни одного разбитого стекла, ни одной фанерной заплаты… Вот он, Ленинград в блокаде… о котором мы так много читали в газетах.
Я оглянулся. Это говорил старшина группы, черноглазый и коренастый лейтенант. У него немного дрожал голос.
— Да, дорогой Петруша, это тебе не тыл, — с ядовитой усмешкой произнес один из врачей, завязывая с помощью крепких зубов рукава халата. — Здесь, брат, фронт, война! Та самая Отечественная война, о которой мы слушали в тылу радиосводки и о которой, как ты правильно заметил, нам приходилось почитывать и в газетах. Ты, Петрушенька, еще не нюхал пороху, ты еще молодой.
— А ты нюхал? Ты уже вдоволь нанюхался его, старый, израненный в боях воин? — вскипел черноглазый, не обращая внимания на меня и на тишину, царившую в отделении. — Мы рядом с тобой полтора года просидели в аудиториях и прослушали целый каскад лекций, в том числе по гигиене и детским болезням. В Ленинграде сейчас не нужно твое уменье определять содержание углекислого газа в воздухе или выписывать по всем правилам фармакологии отхаркивающие микстуры. Здесь фронт! Здесь, дорогой друг, нужны крепкие нервы и хорошие, ловкие руки. Мы все не нюхали пороху. Мы все молодые — и не тебе упрекать меня в этом.
Мне, собственно, было непонятно, отчего черноглазый так горячился. Вероятно, у них с товарищем были какие-то личные счеты. Оба они, яростно размахивая руками, говорили в сущности одно и то же. Оба упрекали друг друга в излишней молодости и в незнании того, что называется настоящей войной.
— Вспомните, товарищи, 1941 год! — неожиданно вмешался в разговор третий врач, хранивший до того выжидательное молчание. — Вспомните эти стены! Ведь это же наше довоенное общежитие! Вот здесь был наш кубрик, здесь стояли винтовки, здесь, на этом облинявшем постаменте, постоянно дремал дежурный курсант. Кто мог бы подумать тогда, что через полтора-два года на моей кровати будет лежать какой-нибудь раненый моряк с балтийского корабля.
Я провел юношей по отделению и показал им палаты, операционную и многочисленные подсобные помещения, без которых невозможна жизнь большого хирургического стационара.
На следующий день врачи были распределены по палатам. Под руководством ординаторов они с утра приступили к работе. На первых порах им пришлось трудновато. Раненые были слабые, лихорадящие, истощенные. Длительные и болезненные перевязки, постоянные переливания крови, разрезы воспаленных ран, наложение и смена гипсовых повязок — все это требовало настойчивости, выдержки и терпения. Нельзя было забывать и о хирургическом мастерстве. Все эти необходимые качества вырабатываются у хирургов годами трудной работы и долгими, иногда горькими размышлениями над ее результатами. Практиканты же хотели приобрести их за какие-нибудь два-три месяца. Вначале это желание вызывало у всех недоверчивые, порой насмешливые улыбки.