Кабанов нахмурился, до хруста стиснул в могучей руке портсигар.
— Завтра же нужно приступать к постройке третьего отделения, — сказал он и тут же, взяв телефон, приказал начальнику штаба срочно выделить для работы людей из строительного батальона.
На следующий день начались земляные работы. Место для «хирургии № 3» было выбрано в северной части города, вдали от берега, в десяти минутах ходьбы от парка. Строительство шло ускоренными темпами и по совершенно новому методу. В глубоком котловане, уходившем в землю на два с половиной метра, каменщики построили большой кирпичный дом. Столбы-подпоры, на которых держалось перекрытие, скрывались внутри стен и не могли мешать переноске раненых.
Новое отделение было гораздо удобнее и лучше наших кустарных августовских сооружений. Ничто внутри его не напоминало о фронте, и только отсутствие окон и солнечного света придавало многочисленным комнатам странную мрачность.
Начальником «хирургии № 3» был назначен один из хирургов старого госпиталя. Он с радостью покинул надоевшие стены в ожидании самостоятельной и большой работы. В помощники к нему взяли у нас Будневича. Мы все были огорчены этой неожиданностью и, столпившись в коридоре, печально наблюдали за сборами нашего друга. Казалось, ему предстоял опасный и дальний путь. На самом деле дорога была не более километра. Будневич простился с обитателями подвала, горячо расцеловал всех и отправился к новому месту службы. Он уходил с совершенно убитым видом, как будто навеки покидал наше убежище. Однако к вечеру его крепкая, чуть сутулая фигура снова появилась в заплесневевшей комнате Столбового.
— Не могу, товарищи, ночевать в чужом доме, — сказал он повеселевшим голосом, раздеваясь и привычно вешая китель возле своей кровати. — Я договорился с начальником, что на ночь буду уходить домой. У него как-то неуютно и, я бы сказал, сыровато. Мне, старому ревматику, такой климат — могила.
Ему не хотелось признаться, что он просто соскучился по друзьям и его потянуло в наш мокрый и холодный подвал. Мы переглянулись с легкой усмешкой и продолжали сочувственно слушать Будневича. Он старался не замечать ужасающей сырости, пропитавшей стены подвала.
Порт, по распоряжению Кабанова, отпустил для «хирургии № 3» почти все, что еще оставалось на складах. Начальник отделения не упустил случая получить даже, ковры и портьеры. Он блаженствовал, став хозяином лучшего на полуострове отделения, и часто зазывал к себе гостей, чтобы показать нежданно привалившее счастье.
Однако поработать здесь ему пришлось недолго: через полтора месяца третье отделение опустело. Гарнизон ушел в Ленинград.
Однажды в конце октября, под проливным дождем, в «хирургию № 1» приехал Максимов. Как всегда, он был чисто выбрит и от него пахло хорошим одеколоном. На рукавах его кителя отливали золотом свежие, только что простроченные иглой нашивки капитана первого ранга.
— Петр Георгиевич, — спросил я его, — каковы же все-таки наши дальнейшие перспективы? Что мы будем делать зимой?
Я понимал бесполезность этого всеми задаваемого вопроса. Максимов собрал складку мелких морщин на лбу и не спеша уселся в низком кресле, занимавшем весь угол дежурной комнаты.
— Видите ли, — сказал он, подумав, — пока держатся Даго и Осмуссар, мы попрежнему будем контролировать вход в Финский залив. В этом основная задача Ханко. Если эти острова попадут в руки врага, наше пребывание здесь потеряет всякий стратегический смысл, оно станет ненужным. Тогда перед нами возникнут два выхода: или эвакуировать гарнизон морским путем в Ленинград, что, конечно, будет связано со значительным риском, или, разбившись на мелкие группы, пробиваться по южному берегу Финляндии к Карельскому перешейку, что… тоже связано с риском. В настоящих условиях генерал Кабанов склонен к активной борьбе, как и те тысячи людей, которые защищают Ханко. Он недавно поставил перед начальником вашего госпиталя грандиозную задачу (это, конечно, секрет) — развернуть к 1 декабря 2500 коек для раненых. Это все, что можно сейчас сказать.
Максимов передохнул и стал с оживлением рассказывать о новой постановке драматического ансамбля.
Когда он уехал, я долго размышлял над тем, каким образом в разрушенном, почти опустошенном городе разместить две с половиной тысячи раненых и как организовать полноценный медицинский уход за ними. Ничего не придумав, я сказал сам себе: «Пустяки! При желании все возможно. Сколько раз мы находили выход из, казалось бы, самых безвыходных положений. Найдем его и на этот раз».