Этот маскарад запомнился мне в мельчайших подробностях – наверное, потому, что он оказался последним, в котором я участвовала. Как же нравилось мне горделиво расхаживать по сцене в наряде амазонки – в серебряных доспехах и в шлеме с пером!
Наступил холодный январь, и однажды Карл, только что имевший разговор со Страффордом, явился ко мне удрученным и мрачным. Мой муж, надо отдать ему должное, часто посвящал меня в государственные дела, и я изо всех сил пыталась вникнуть в них.
– Страффорд предлагает созвать парламент, – сказал король. – Нам нужны деньги на продолжение войны с Шотландией, и он говорит, что это единственная возможность получить их.
Я нахмурилась. И шотландцы, и парламент были мне одинаково ненавистны. Война означала для меня долгую разлуку с мужем, а парламент норовил при первом же удобном случае оскорбить католиков, а значит, и меня.
– Вы тоже считаете, что без этого нам не обойтись? – спросила я. – Ведь от парламента нельзя ждать ничего, кроме неприятностей.
Карл кивнул, соглашаясь. Он то и дело ссорился с палатой общин, так как не мог понять, почему какие-то торговцы или пивовары смеют навязывать ему, помазаннику Божию, свою волю. Но, похоже, сейчас у нас не было выбора, потому что деньги требовались очень и очень большие, и именно парламент мог подсказать, где их отыскать.
– Как же он мне надоел, этот парламент! – сказала я. – И почему нас никак не оставят в покое?
– И все-таки Страффорд прав, – промолвил король. – Впрочем, он всегда прав.
– Значит, вы соберете парламент? – уточнила я.
– У меня нет иного выхода, – вздохнув, ответил король.
– Ладно, только пускай он заседает не очень долго, – пробормотала я, недовольная происходящим.
На этот раз он действительно заседал совсем недолго и даже получил название «Короткого парламента».[49] Карлу пришлось очень трудно. Он назвал мне поименно трех человек, особенно шумевших по любому поводу. Это были: Джон Пим, глава пресвитериан, непреклонный еретик, явно обладающий властью и влиянием в палате общин и резко выступающий против королевской политики в стране; Джон Гемпден, успевший даже посидеть в тюрьме за отказ платить «корабельный налог», который он посмел назвать «принудительным побором», и прославившийся этим на всю страну, и, наконец, Оливер Кромвель,[50] родом из Хантингтона. Мне говорили, что он родственник Гемпдена, мать которого приходилась ему родной теткой. Имя Кромвеля навсегда врезалось в мою память.
Всю эту троицу Карл ненавидел и даже боялся этих людей. Они вовсе не были согласны выделять деньги на войну с Шотландией, и парламент пошел у них на поводу. Карл был в отчаянии.
Сначала я обрадовалась тому, что парламент заседал так недолго, однако потом выяснилось, что особых поводов для радости не было. Вскоре Страффорд предложил собрать армию из ирландцев (что сделать, впрочем, ему не стоило труда, поскольку за заслуги перед этой страной ему был там пожалован высокий военный чин) и повести ее за собой в бой против шотландских мятежников.
С этого и начались все наши беды. Тогда я еще толком не знала, кто именно является нашим врагом. Я была уверена, что многие заговоры вдохновлялись кардиналом Ришелье, который желал видеть Англию ослабленной и раздираемой междуусобицами. Я была далека от политики и не научилась еще разбираться в ее хитросплетениях. Я видела мир в черно-белых тонах и в своих поступках почти всегда руководилась не разумом, а чувствами.
Карл, мне казалось, был не человеком, но святым, и потому я, его жена, одобряла любые его действия. Те же, кто выступал против него, были негодяи, и всех их ожидало адское пламя.
Итак, я знала, что за границей наш враг – это Ришелье, но мне и в голову не приходило, сколько недовольных политикой короля и лорда Страффорда находится у самых ступеней трона. Страффорд был всей душой предан Карлу, и именно поэтому его вознамерились погубить.
Вскоре после роспуска «Короткого парламента» по стране поползли чудовищные слухи. Дескать, лорд Страффорд, собрав войско, поведет его не в Шотландию, а в Англию, чтобы поработить ее.
В Лондоне начались волнения. Карл галопом примчался в Уайтхолл, где я, будучи уже на шестом месяце беременности, проводила время в меланхолических раздумьях, и поделился со мной своими опасениями.
– Люди настроены против Страффорда, – сказал он. – Но если они недовольны им, то они недовольны и мной.