Как негодовали бы мои сыновья, узнай они об этом!
Все ночи напролет я плакала, тоскуя по Карлу и находя единственное утешение в письмах любимому, на которых слезы превращались в огромные расплывшиеся кляксы.
«Это свидетельство моей любви«, – писала я мужу.
Самым счастливым для меня был день, когда я наконец получила послание от него. В письме Карл не сообщал ничего нового о событиях в Англии, но заверял меня в своей глубокой и преданной любви.
Недели пролетали одна за другой – балы, приемы и всякие торжества отнимали мое драгоценное время. Внезапно я поняла, что мне следовало прибыть в Голландию незаметно, возможно, инкогнито, ибо так мне было бы легче заняться тем делом, которое меня сюда привело.
Из Гааги в Роттердам мы отправились, когда уже наступил май. Я регулярно получала письма от Карла, в которых супруг мой заверял меня в своей преданности и великой любви, но эти послания не могли заменить мне его присутствия. Перед моим отъездом мы придумали с ним несложный шифр, что придавало нашим письмам оттенок более интимный. Когда я вскрывала очередное послание Карла, я ощущала его близость. Я жила ради этих писем и ради того дня, когда вернусь к любимому.
Жизнь в Роттердаме ничем не отличалась от жизни в Гааге, и дни тянулись бесконечно, но вдруг умерла одна из дочерей принца Оранского, и торжества по случаю моего приезда пришлось закончить. Мы отправились обратно в Гаагу, и принц Оранский вернулся в свою армию. Он настоял, что устроит нам смотр своих войск, что, конечно же, было большой любезностью с его стороны, но я так и не получила ответа на главный для меня вопрос: можем ли мы рассчитывать на помощь принца Оранского в случае неблагоприятного для короля развития событий в Англии?
В конце концов мне дали понять, что пока принц Оранский готов лишь выступать посредником в переговорах между королем и парламентом, и в этой ситуации было бы неразумно посылать Карлу войска. К тому же голландцы были ревностными протестантами, и им вовсе не хотелось сражаться с братьями по вере. Принц же не мог пойти против воли своего народа.
И мне не осталось ничего другого, как попытаться продать свои драгоценности и столовое серебро, которые я привезла в Голландию. Последующие дни казались мне неприятным сном. Я стала кем-то вроде торговца, расхваливающего свой товар и пытающегося выручить за него побольше денег. Я встречалась и разговаривала с людьми, с которыми при других обстоятельствах никогда бы не имела дела. Большинство из них было евреями, знающими толк в торговле драгоценностями. Они чувствовали, что могут совершить выгодную сделку, и долго рассматривали и восхищались моими драгоценностями. Да разве могли эти люди не восхищаться ими? Это были бесценные фамильные вещи, десятилетиями принадлежавшие королевской семье. Длительные торги приводили меня в уныние.
– Это великолепные вещи, – сказал мне один купец, и глаза его заблестели, когда он почтительно прикоснулся к украшениям. – Но, миледи, эти драгоценности вам не принадлежат, и вы не можете их продать. Это – собственность английского королевского дома.
– Их подарил мне мой муж, и я не понимаю, почему не могу распоряжаться ими, – рассердилась я.
– Если мы купим эти вещи, то их могут потребовать обратно, так как человек, продавший их, не имел права этого делать, – говорил купец.
– Это какая-то чепуха! – воскликнула я.
– Однако дело обстоит именно так, – пожал плечами купец. – А кроме того, кто у меня купит такую вот корону? Кто ее может носить, кроме монарха?
– Давайте распилим ее, – предложила я. – Эти рубины бесценны.
– Миледи, распилить такую прекрасную вещь! Да лучше я распилю собственное сердце! – возразил купец, с сожалением глядя на великолепную корону.
Мы спорили еще долго. Конечно же, дело было в том, что драгоценности в любую минуту могли затребовать обратно. Купцы прекрасно знали, что не имеют права их покупать. Что ж, этих людей можно было понять.
Впрочем, они заинтересовались некоторыми вещицами поменьше. Я понимала, что не должна запрашивать слишком высокую цену. Что ж… Лучше синица в руках, чем журавль в небе, грустно решила я.
Таким образом, поездка моя оказалась напрасной, и я стала думать о том, что делает без меня Карл и куда его забросила судьба. Возможно, после всех тех ошибок, которые я наделала, слова мои прозвучат тщеславно и глупо, но при всей моей любви к мужу я не могла не видеть его слабостей и недостатков – и главный из них заключался в том, что Карл очень легко поддавался чужому влиянию. А потому он нуждался в моей поддержке, и я обязана была быть рядом с ним, чтобы помогать ему сохранять твердость и решительность в борьбе с врагами.