Полагаю, на моем лице отразилось охватившее меня смятение, однако король остался невозмутим.
– Благодарю вас за то, что вы предупредили меня, – сказал он.
И наш пуританин с поклонами удалился, убежденный в том, что он выполнил свой долг верноподданного.
Позже, вспоминая этот случай, я про себя смеялась над круглоголовым простаком. Король же был восхищен его поведением.
– Должно быть, он решил, что мы тут ведем греховную жизнь, – как-то заметила я Карлу. – Он с таким ужасом смотрел на наши ковры и мебель! Не сомневаюсь, что он видел во всем этом орудия дьявола.
– Несчастный, – ответил король, – как печально, когда человек настолько слеп к прекрасному.
Я пересказала этот разговор Панзани. Отличаясь исключительным благочестием, он был в то же время весьма искушен в житейских делах и обладал тонким вкусом. Он нередко выражал свое восхищение моими туалетами и духами. Перед отъездом Панзани сказал мне, что убежден: не пройдет и трех лет, как король обратится в католическую веру, а вскоре за ним последует и вся страна. Этим радостным событием христианский мир будет прежде всего обязан мне, английской королеве.
Я имела глупость поверить его красивым словам. Откуда мне было знать, что на самом деле все обернется иначе и что мне предстоит сыграть немалую роль в событиях, которые приведут отнюдь не к триумфу, но к несчастью?
Однако тогда мне казалось, что все идет хорошо, в чем уверял меня и мой духовник отец Филипп, весьма довольный приемом, оказанным королем папскому посланнику благодаря моим стараниям. В марте умер лорд-казначей Ричард Вестон, граф Портленд, племянник которого Джером посмел вскрыть мою личную почту, и перед смертью послал за католическим священником, чтобы тот совершил над ним последний обряд. А потом вернулся из-за границы Уолтер Монтегю, поэт, сочинивший знаменитый «Пастушеский рай», ставший объектом критики мистера Принна, который за свои резкие высказывания поплатился собственными ушами. По возвращении Монтегю объявил, что ему дано было увидеть истинный свет и что он стал католиком. Все это питало мои надежды.
Вскоре я опять забеременела.
Пока я носила под сердцем мое дитя, было завершено строительство новой католической церкви в Сомерсет-Хаусе. Какой это был счастливый день, когда состоялось ее освящение. Храм поражал изумительно расписанным куполом, на котором изображены были архангелы, херувимы и серафимы, парящие над головами молящихся. На меня была возложена почетная обязанность отдернуть занавес и открыть взорам собравшихся всю эту красоту.
Когда служили мессу, я была так растрогана, что на глаза у меня постоянно наворачивались слезы. Мне казалось, что это миг торжества Истины в стране, отвернувшейся от нее. Очень скоро, обещала я себе, такие церкви возникнут повсюду, – разумеется, не столь великолепные, как королевский храм в Сомерсет-Хаусе, – но я не устану бороться, пока англиканская ересь не будет окончательно побеждена.
Конечно, Карл не мог присутствовать на богослужении, но, как истинный ценитель искусства, он побывал в храме, и я видела, что глаза его сверкали от восхищения.
Прощаясь со мной, Панзани поздравил меня.
– Однако, – заявил он, – этого недостаточно. Его Святейшество доволен вами, но не следует останавливаться на достигнутом. Нам нужно больше последователей нашей веры в крупных городах.
Признаться, я была несколько расстроена. Я-то так надеялась немного отдохнуть! Ведь вскоре должен был появиться на свет мой ребенок, и хотя мне уже и прежде приходилось давать жизнь новому существу, всякий раз это было для меня суровым испытанием.
Елизавета родилась холодным декабрьским вечером. Мучительные схватки продолжались весь день, и только ближе к ночи, в десять часов, если быть совсем точным, младенец издал свой первый крик. Каким бы утомительным ни было ожидание, а роды трудными, все оказывалось оправданным, когда наконец рождался малыш. К тому же я была довольна и тем, что родилась именно девочка, ведь наша Мэри была болезненным ребенком, и мы не раз всерьез опасались потерять ее. Мой старший, Карл, рос не по дням, а по часам. Он был некрасив, но обладал большим обаянием и легко располагал к себе людей. Джеймс при всей его привлекательности не мог сравниться с ним в этом, и я искренне восторгалась старшим сыном, который уже теперь высказывал удивительные мнения, с необычной по годам серьезностью взирая своими огромными черными глазами на окружающий мир, явно находя его занимательным.