происходила читка своих произведений, их разбор и критика. Намечалось самое строгое
отношение и к художественному слову. «Литературные пятницы» существовали недолго. Их
сменил в 1919 году литературный кружок «Звено».
В ЦГАЛИ хранится рукописный вариант устава самарского «Звена», содержание которого
перекликается с уставом московского «Литературного звена». Здесь те же задачи, направления в
работе, да и сама структура «Звеньев» одинакова. Однако реабилитация устава «Звена» в Самаре
шла чрезвычайно трудно, и это связано с целым рядом обстоятельств. Характеризуя деятельность
«Звена», Неверов отмечает, что «кружок наметил широкие планы: издательство, организация
литературных сил в губернском масштабе, широкие литературные вечера, но планы эти во всей
полноте не осуществились, и по существу своему кружок остался той же «Пятницей»: шла читка,
разбор произведений местных писателей, уже наиболее определившихся»138.
В ряду писателей, чьи творческие биографии были так или иначе связаны с кружком
«Звено», стоит и Иван Егорович Вольнов139 (1885-1931) – «чудесный парень, интересный человек,
талантливый литератор», как отзывался о нем М. Горький140. На берега Волги его несколько раз
приводили трудные дороги революционного лихолетья и гражданской войны. Впечатления,
вызванные достаточно близким знакомством Вольнова с волжскими местами, легко угадываются в
образной системе его повестей «Самара», «Встреча» и «Комиссар временного правительства»,
которые составляют своеобразную трилогию.
И. Е. Вольнов, разглядев тесное сплетение разнородных начал в революции – прямое
противоборство сил разрушения и созидания, затронул очень крупные вопросы, на которые и
сегодня, пожалуй, не найдены окончательные ответы. Думается, гражданский и философский, если
угодно, пафос вольновских повестей более всего созвучен горьковским «Несвоевременным
мыслям», главное содержание которых, как аргументированно доказывает современный
исследователь, – это воплощение глубокой тревоги в связи с тем, что «и формы, в которых
развивается социальная революция, и методы, которыми она проводится, не соответствуют
демократическим принципам (...), человеческой нравственности, гуманистической морали»,
последовательное и мужественное «отстаивание, защита нерасторжимого единства политики и
нравственности»141. А Иван Вольнов как раз и запечатлел катастрофические результаты
разрушения этого единства!
Наиболее отчетливо, пожалуй, этот мотив звучит в повести «Самара». Произведение
написано в форме дневниковых заметок главного героя Ивана Петровича, человека, категорически
137 Самарский. Литературная жизнь Самары (Краткий обзор за пять лет). Понизовье. Самара. 1922. Кн.
5. С. 75.
138 Самарский. Указ. соч. С. 76.
139 Писатель был известен также под псевдонимом «Вольный».
140 См.: Горький М. Сбор. соч. В 30 тт. Т. 30. М., 1956. С. 119.
141 Вайнберг М. Во имя революции и культуры \\ Литературное обозрение. 1988. № 10. С. 92-93.
отвергающего идеологию большевизма и пытающегося нелегально добраться через Саратов в
Самару, где власть оказалась в руках так называемого Комуча. Монологи Ивана Петровича,
упрямо желающего с максимальной честностью разобраться во всех изломах современной ему
действительности, проникнуты отчаянием от невозможности примирить жесткую и неумолимую
логику революционной борьбы с традиционными и такими дорогими ему представлениями о добре
и справедливости: «В чаду, в крови, в слезах, в смрадном тумане Русь. Горстка безумцев,
-большинство из них нечестны, – опутывают дьявольскими путами измученное, обескровленное
тело народа. На крови, на хрусте костей, на воплях миллионов, на будущем детей – детей наших
производится опыт безумцев во имя будущего счастья каких-то аргентинцев, папуасов, итальянцев,
бурят, сенегальцев, которых я не знаю (...) Россия – жертвенный кролик в кровавых лапах
сумасшедших операторов. Бунт темной дикой толпы, под шомполами и пулеметами пошедшей в
окопы, невежественной и трусливой, (...) наивной и жадной, (...) дикой и мстительной, как папуасы,
– толпы, не знающей своей истории, не имеющей понятия об Отечестве, уставшей от
бессмысленной и бесцельной бойни, возвели в дрянненький ореол социальной революции (...)»142.
Важно отметить, что позиция Ивана Петровича никак не исчерпывается одной лишь
ненавистью к своим политическим оппонентам. Нет, он стремится постичь внутреннюю диалектику
происходящего, увидеть за разрозненными фактами и деталями какие-то фундаментальные
закономерности. Вот взгляд героя случайно останавливается на часовом у входа в
железнодорожный вокзал: «Во имя блага русского народа, во имя будущего вот этого рабочего,
этого смеющегося, беспечного деревенского парня, я иду со штыком на них. Буду убеждать других
рабочих, таких же наивных и честных, как он, других деревенских парней, доверчивых и чистых,
как хлебные колосья, считать этих рабочих и деревенских парней (...) негодяями и истреблять их»
(с. 152-153).
Иван Петрович попадает в совершенно особую ситуацию, когда все его существо
оказывается во власти внешних факторов. И потому в повести детально прослежены отчаянные
усилия этого явно незаурядного человека хоть как-то «вписаться» в эти весьма жестокие правила
игры, сформированные лавинообразным нарастанием общественного размежевания и раскола.
В этом находит свое выражение авторское понимание и истолкование духовного поиска в
революционную эпоху. Это не столько воплощение героического начала в человеческом
характере, сколько отражение многослойной антиномии «великого» – «конформного» в практике
общественного большинства тех лет, к тому же поставившей перед индивидуумом такие
бесконечно трудные вопросы, как проблема этического выбора и осуществления своего
профессионального долга в условиях тотальной регламентации действия, проявившейся в
социально-психологическом феномене жестокости и попытках ее оправдания, сохранение воли к
поступку в условиях личного поражения.
При
этом
художественная
концепция
«Самары»
не
исчерпывается
анализом
психологических комплексов Ивана Петровича. Писатель смело идет дальше и глубже – к
проблеме своего рода деформации самого народного сознания под чудовищным давлением
жизненных реалий, с тревогой и содроганием обнаруживает проявления духовного и даже как бы
«биологического» перерождения множества самых простых, «рядовых», что называется, людей, с
которыми встречается и общается центральный персонаж произведения. С другой стороны, И. Е.
Вольнов отыскивает в непрекращающемся калейдоскопе кровавых эксцессов крупицы все еще
живой исконной народной мудрости, морали, нравственности, с неподдельным волнением
обнаруживает приметы стойкости и честности «маленьких» людей, сохранивших в себе доброту
созидания вопреки многоликому общественному злу.
При Самарском отделении государственного издательства был создан Дом печати. Это была
следующая за «Звеном» попытка объединить все литературные силы Самары и наладить
широкую пропаганду художественного слова среди рабочих. Дом печати объединял писателей всех
литературных толков и направлений; в него также входили артисты, художники, музыканты, но
практически функционировала только секция литературы.
Самой распространенной формой общения писателей с читателями оставались в 1920-е гг.
литературные вечера. Вход на них был свободный, и их посещали рабочие, красноармейцы,
пролеткультовцы, учащаяся молодежь. Структура вечеров была та же, что и в студии «Звено»:
читка произведений, критика, доклады.
Много внимания уделялось драматургии. А. С. Неверов читал свои пьесы «Бабы», «Захарова