голосуют в пользу большевиков... не дают призываемых... Деревня стала неузнаваемой, сейчас в
рабочую пору народ митингует. Появились приговоры: гражданской войны не хотим, солдат для
борьбы с большевиками не дадим». В некоторых «деревнях старосты боятся даже составлять
списки призывников» и не зря: в одном из сел Бузулукского уезда был убит вербовщик С. Цодиков,
причем убийцу так и не нашли. В такой ситуации комучевские уполномоченные стали силой
реализовывать приказы власти. В деревню посылались «особые воинские отряды» и казаки,
которые арестовывали и часто расстреливали бывших членов совета, крестьян пороли, если те
отказывались выполнять распоряжения о мобилизации. Для острастки крестьян пробовали
применять даже пушки. Однако, подобные методы вызывали еще более резкое сопротивление
крестьян теперь уже не только мобилизации запасных, но и всей системе комучевской власти. На
сельских сходах принимались решения: «Восстать и вооружиться чем попало». Далее: «не
вывозить хлеб, муку, сено и другие продукты в Самару». Были призывы «охранять село от
чехословаков и другого наемного войска». Сломить сопротивление крестьян силой самарскому
правительству не удалось, так как его возможности по созданию карательных отрядов и посылки
их в деревню были ограничены. К тому же это был не лучший способ взаимоотношений между
властью и народом. Демократы и сами возмущались «эксцессами», возникавшими в ходе
проведения карательных операций. После этого военные перестали с ними считаться.
Несколько лучше мобилизационные мероприятия осуществлялись в городах, где была
организована широкая сеть административных учреждений, выполнявших эту работу. Губернские и
уездные уполномоченные, воинские начальники и коменданты гарнизонов, штабы охраны
(контрразведка), милиция, квартальные советы – все эти структуры были обязаны обеспечить
доставку на сборные пункты лиц, подлежащих призыву. Однако, большинство поставленных под
ружье молодых горожан были из семей рабочих, ремесленников, мещан, также не желавших
участвовать в братоубийственной гражданской войне. Все это приводило к массовому
дезертирству из Народной армии молодых солдат рабоче-крестьянского происхождения.
В августе 1918 г. КОМУЧ отменил бронь «работающих на оборону» и объявил призыв в
Народную армию всех генералов, офицеров, прапорщиков и унтер-офицеров не достигших 35-
летнего возраста. Сама по себе необходимость мобилизации офицеров запаса говорила о
непопулярности власти учредиловцев в этой среде. Большая часть монархически настроенного
офицерства презирала социалистический состав комучевского правительства. Они предпочитали
воевать за белую идею в Добровольческой армии. Наиболее боеспособными в Народной армии
были лишь чехословацкие части, отряды казаков атамана Дутова и I добровольческая (Самарская)
дружина полковника В. О. Кап-пеля. Большая же часть населения Самарской губернии не желала
защищать власть Комитета членов Учредительного собрания. Те из мобилизованных в Народную
армию рабочих и крестьян, которые не дезертировали, тем не менее не желали и не умели
воевать. Дисциплина из-за «демократических» порядков в армии была слабая. Согласно уставу
Народной армии офицер был начальником лишь в боевой обстановке, не имел права налагать
дисциплинарных взысканий; первоначально отсутствовали знаки различия между старшими и
младшими. Только в сентябре 1918 г. по требованию офицеров были введены погоны, организация
службы приблизилась к порядкам царской армии, командующим боевых групп предоставлялось
право учреждения военно-полевых судов. Но все указанные мероприятия лишь еще больше
сузили социальную базу комучевской власти и ее вооруженных сил.
Укрепление воинской дисциплины и стремление использовать приказные методы в
управлении гражданскими делами прослеживались с самого начала деятельности КОМУЧа. Они
особенно усилились в связи с сопротивлением рабочих и крестьян репрессивным мероприятиям
власти. Запретив «всякие добровольные расстрелы», КОМУЧ тем не менее наделил широкими
полномочиями штаб охраны, в задачи которого входила «охрана новой власти от всяких активных
против нее выступлений, в какой бы форме они ни проявлялись».
Все ущемленные при советской власти поспешили воспользоваться благоприятной
ситуацией для сведения счетов с экспроприаторами. Социалистическое правительство КОМУЧа не
смогло урегулировать непримиримые социальные противоречия, хотя и пыталось ходатайствовать
об освобождении из тюрьмы некоторых бывших соратников по революционному фронту. В то же
время рядовые красноармейцы, защищавшие город и брошенные на произвол судьбы бежавшими
руководителями, были схвачены на улицах Самары с оружием в руках и многие из них
расстреляны или растерзаны толпой.
Арестованных подвергали селекции не только по партийному, социальному, но и по
национальному признаку. Очевидцы так описывали разборки во время вступления чехов в Самару
8 июня 1918 г.: «Партию за партией вели чехи пленных (с Волги) по ул. Л. Толстого к Самарке
через вокзал... пленных мадьяр и латышей отделяли от русских. Я спросил чеха, для чего это
делают, он самодовольно ответил: – Русских мы не расстреливаем, ибо они обмануты
большевиками, а латышей, мадьяр и комиссаров не щадим».
Ожесточение, свойственное любой гражданской войне, способствовало осуществлению
репрессивной политики со стороны комучевской власти. Некоторые структуры это правительство и
вовсе не контролировало. «Арестами руководили... «штаб охраны» (во главе которого стоял...
Хрунин)» и «контрразведка»... Во главе последней стоял чешский капитан Глинка... Его
помощниками были: Журавский (чех), Босяцкий (русский) и Данилов (бывший полицейский пристав
3-го участка г. Самары). В качестве агентов «работали» чехи, японцы, татары и несколько
русских... Кроме «штаба охраны» и «контрразведки» налеты на квартиры и обыски самостоятельно
производили еще казаки...».
Такие методы управления губернией не способствовали, конечно, уважению населения к
власти. «Тюрьма, рассчитанная на 800 человек, вмещала в себя после чехословацкого переворота
до 2300 человек. Сидели по 3–4 в одиночках... Пища в тюрьме вначале была очень плохая. Хлеба
давали мало, и голодные заключенные из окон кричали на улицу, чтобы им приносили съестного».
Тюремщики из «штаба охраны» и «контрразведки» брали также взятки. Существовала «своего
рода такса. За освобождение комиссара (под эту рубрику подходили и те, кто были простыми
служащими в советских учреждениях) брали 1500–2000 руб., за освобождение простых смертных –
1000 руб...». В таких условиях «бессильна была следственная комиссия при Комитете,
составленная из бывших юристов, бессильны были общественные организации, хлопотавшие за
арестованных».
На периферии, в удалении от комучевского правительства, царил полный произвол; аресты
производились всеми, кто хотел: контрразведкой, начальниками милиции, комендантами,
казаками. Военно-полевые суды активно вмешивались в судопроизводство над гражданскими
лицами, производили самовольные расправы. Сопротивлявшихся мобилизации крестьян загоняли
в Народную армию всеми способами. «В Бузулукском уезде, например, казаки окружили деревни,
которые не желали выдать рекрутов, родителей пороли, а рекрутов часто расстреливали».
Например, 19 августа 1918 г. на сахарный завод при с. Богатом «прибыл отряд солдат народной
армии под начальством штабс-капитана Белыкина... 19 вечером и в особенности 20 утром...
арестованных клали вниз лицом на специально разостланный для этой цели брезент и