– Нам и впрямь пора назад, – стараясь как можно спокойным тоном умилостивить свою новую хозяйку. – Надо будет – еще придем, пособим. А то уже вся деревня на нас смотрит. Смеется. Скоро по всем хатам пойдем плотничать, мастерить…
– По всем – не по всем, а в одну вы завтра точно пойдете, – рассмеялась Евдокия. – Угадай с трех раз: в чью?
И, уловив в Мишкиных глазах тень смущения, рассмеялась еще больше. Но потом добавила уже совершенно спокойно:
– Надо им пособить, бедуют они сильно. Их батька уж как пять лет бревном придавило. Он на заимках работал, лес валил. Вот и накрыло его сосной. Хоть и жив остался, да что это за жизнь без обеих ног?..
И она горестно махнула рукой.
– Какой мужик был! Теперь ему одна радость – в рюмку носом, а Глаше, жене его, да Ксюхе одно горе. Без мужика-то в доме знамо как…
И она снова махнула рукой.
Если хозяйка дома Глафира – мать Оксаны – встретила своих помощников радушно, приветливо, сразу взявшись хлопотать вокруг них, то сам хозяин – Петро – не проявил к ним никакого гостеприимства. Смерив их тяжелым угрюмым взглядом, прокуренным голосом буркнул:
– А, прибыли помощники...
Он сидел старом ватнике, без шапки, со всколоченными редкими волосами, давно небритый, в неуклюжей инвалидной коляске, взятой или перекупленной у кого-то. Она была очень старой и неповоротливой, управлять ею можно было с помощью двух передних рычагов, попеременно двигая их взад и вперед. Мишка не смог скрыть своего удивления, навидавшись в госпиталях, какими средствами пользовались его боевые друзья, получившие тяжелые ранения или ампутации. Ноги Петра – вернее, то, что от них осталось выше колен – были укутаны побитым молью шерстяным платком и перехвачены такими же старыми, потертыми от времени кожаными ремнями.
– Что, никогда калек не видал? – недобрым смехом хрипло засмеялся Петро, обнажив редкие желтые зубы.
– Почему не видал, – Мишке не хотелось вступать с ним в разговор. – И не такое видал…
– Не такое? – Петро подкатился к нему ближе. – А какое, ежели не такое? А? Слушок по деревне гуляет, что ты монах. В серых штанах. На заду латка, белая подкладка. Так что ты видал в жизни своей, монах?
– Не заводись! – прикрикнула на него Глаша. – Люди помочь пришли, а он с порога завелся, как сумасшедший.
– Он и впрямь не того, – уже тихо, почти шепотом сказала она, когда с ее помощью Петро укатил в другую комнату, и они остались наедине.
– После того, как эта беда с ним случилась, – она указала взглядом на свои ноги, давая понять, о какой беде идет речь, – прямо взбесился. Что ни скажи – все ему не так, за все цепляется, за все скандалит.
Она тяжело вздохнула и покачала головой.
– А уж как приложится, – Глафира слегка щелкнула пальцем по шее, – то вообще беда. Безногий хулиган. Хоть из дома беги! Жалко Ксюшу, девочку мою. Ой как жалко… Такого натерпелась от отца родного, такого наслушалась… Молюсь, чтобы послал ей Бог счастливую долю. А мне уж крест, видать, такой: терпеть до конца. Или он меня со свету сживет, или его Господь приберет.
Пока Глафира тихонько причитала, Мишка с Варфоломеем принялись за дело. Они разобрали часть печки, прочистили дымоход, а потом, замесив целый ушат маслянистой вязкой глины, приготовились все сложить назад и проверить исправность.
– Э, нет, соколики, – остановила их хозяйка, – так не годится. Так дело не пойдет.
– Как не пойдет? – удивился Мишка. – Не так, что ли, делаем?
Глафира рассмеялась:
– Да все так, хорошие вы мои! Обедать давно пора. А то скажут, что уморила вас с голоду.
Мишка взглянул на часы. И впрямь, ему казалось, что они приступили к работе недавно, когда с раннего утра пришли сюда, а стрелки уже показывали послеобеденное время.
Они вошли в просторную комнату. Посредине стоял большой стол, накрытый простенькой плюшевой скатертью, поверх которой была застелена такая же простая клеенка. В углу примостился старенький черно–белый телевизор «Рекорд» с двумя усами комнатной антенны, а прямо над ним висели несколько почерневших икон, украшенных рушниками.
– Я ведь с Украины родом, мои корни далеченько отсюда, – начала объяснять Глафира, подведя гостей к образам. – В тридцатых нас, как всех тогдашних куркулей, сюда сослали. Хотя какие мы куркули были? Корова своя, лошадь своя, все хозяйство свое… Землица тоже была. Хоть и немного, но своя. А как без своей земли и без хозяйства? Коммунистам это не нравилось. Им коммунизма хотелось. Вот и получили мы от их щедрот энтого самого «коммунизма» под самую что ни есть завязку. Что в руки успели взять – с тем и погнали нас, как скотов каких. Эти иконы от моей мамы покойной, Царство ей Небесное, родненькой. Не пережила она того страшного времени… Я уж тут родилась, да за этого ирода замуж вышла. Пока работал – нормальный мужик был. А теперь потерял ум свой совсем…