Услышав это имя, Глафира цыкнула на Петра и в испуге перекрестилась.
Перекрестился на образа и Варфоломей, вставая из-за стола и собираясь доделывать печку. Глафира хотела забрать бутылку, но Петро остановил ее:
– Мать, мы по чуточку, для поддержания темы.
– Ага, – Глафира не убирала руки, – у тебя по чуточку не получается. А потом такие темы с твоего языка, что всем святым тошно становится. То-то лежишь теперь колодой. С Богом не шути! Не только без ног – без головы останешься!
Но, видимо, почувствовав, что Петро был действительно настроен миролюбиво, оставила на столе бутылку, два стакана и солку с нарезанным хлебом. Петро тут же плеснул в оба стакана.
– Для русской души энто дело и впрямь как эликсир или бальзам какой, – он уважительно посмотрел на бутылку. – Не промочив горла, ни одну песню душевную не споешь, ни одна мысля умная в голову не полезет.
– Да-да, – иронично ответила ему Глаша с кухни, – особенно в твою.
– Что они понимают, бабы? – Петро в задумчивости взял стакан. – Расскажи-ка лучше, монашек, как жизнь, что нового?
– Да не монах я никакой, дядька Петро, – полушепотом ответил Мишка, – что вы заладили, ей-богу!
– А коль не монах, то что забыл в той богадельне? Правды какой шукаешь аль от правды тикаешь?
«Прилип, как банный лист», – подумал с досадой Мишка, будучи не рад тому, что остался за столом, когда Варфоломей уже занимался делом. Не зная, что ответить и желая перевести разговор на другую тему, он предложил:
– Давай, дядька Петро, просто выпьем, а то мне дело пора делать.
– А за что пить-то будем? – он чокнулся краем своего стакана о Мишкин. – У нас «просто» не пьют. Иначе пьяницей стать можно. За здоровье пили, за дела ваши хорошие тоже подняли. Ну, предлагай, коль подняли.
Мишка немного подумал и решил закончить это застолье:
– А за мир во всем мире. За это мы не пили. Выпьем – и пойдем. Добро?
Он тоже чокнулся о стакан Петра и выпил. Самогонка, которую сварила Глафира, была крепкой, градусов шестьдесят, не меньше. Петро тоже выпил и коснулся руки Мишки:
– Как ты сказал: «Выпьем – и пойдем»? Нет, выпьем – и снова нальем.
И плеснул в стаканы.
– За мир – это ты хорошо сказал, – Петро опять стал задумчивым. – Слыхал такую песню: «Хотят ли русские войны»? Там дальше так: «Спросите вы у тишины». А я вот не у тишины, а у тебя хочу об этом спросить. Вы же, монахи, все про все знаете. К вам все за советом, за ответом едут. Вот и скажи мне: хотят ли русские войны?
И пристально посмотрел Мишке в глаза. Тот спокойно выдержал этот взгляд.
– Ты сам ведь русский? – тихо спросил Петро и сам ответил:
– Русак, по глазам вижу. Чьих-то будешь?
– Издалека, – Мишке не хотелось ввязываться в долгий разговор с начинавшим хмелеть Петром.
Тот грустно усмехнулся:
– Не хочешь разговаривать со мной… Оно и впрямь: чего с пьянью безногой говорить?
Он опять пристально посмотрел Мишке в глаза, и в этом взгляде Мишка вдруг ощутил желание Петра найти ответ на какой-то мучавший, терзавший его вопрос.
– Дядька Петро, – смутившись от этого пронзительного взгляда, Мишка заерзал на стуле, – я, как и вы, деревенский. «Хотят ли войны»? «Не хотят ли»? Мое дело маленькое. Сказали воевать – значит, пойдем воевать.
– А сказали пить – будем пить. А сказали бить – будем бить. Так?
Мишке опять захотелось встать и уйти, но теперь он сам чувствовал появившийся в его сознании, душе непонятный клубок мыслей, ждавших, что их распутают.
– Ты хоть раз думал, для чего мы живем на этом белом свете? – Петро сейчас смотрел на Мишку совершенно трезвым, даже просветленным взглядом.
– Как будто мне больше думать не о чем, – буркнул Мишка.
– Тогда какой ты русский? – не спросил, а прошептал Петро. Прошептал твердо, не ожидая, не требуя никакого ответа, тем более возражений.
– Тогда ты не русский. Кто угодно, только не русский!
Он взял свой стакан и выпил, не приглашая Мишку.
– Эх, монах ты монах, в серых штанах… Не смотри, что я такой убогий, калека безногий. То я теперь таким стал. И впрямь наказан Богом. А ведь не таким был. У меня несколько «кругосветок»! Знаешь, что это такое? На подводной лодке, без глотка свежего воздуха и свежей воды месяцами ходить вокруг земного шара и нести боевое дежурство. С ядерными боеголовками на борту! Мичманы, офицеры безусые, не на много старше нас были. Страну охраняли. Нас весь мир уважал! Боялся! Потому как знал, что с нами шутки плохи. Я акустиком служил. На флоте это глаза и уши корабля! Я каждый шорох прослушивал! Американцы за нами гоняются, а мы нырь! – и нету нас. Лежим на дне без единого звука в эфире. Потом снова нырь! – и мы уже под самым носом у чужих берегов. Кнопку нажми – и там только пепел посыплется. Я бывал на пусках, видел, какая это мощь. Где теперь все это? Где армия, где страна? Где флот наш и все остальное? Где гордость наша? Или вот так пропьем все до капли – да и ляжем на веки вечные в землю, чтобы и духу нашего даже в помине не осталось.