Мишка тоже улыбнулся, вспомнив, какие разговоры пошли по деревне, когда все узнали о его поездке в монастырь, а позже о дружбе с «погорельцами».
– Знакомо, да? – отец Лаврентий похлопал Мишку по плечу.
Размешав сахар, он отхлебнул ароматно заваренный чай.
– Я уже послушником был, когда нужно было смотаться на пару дней в городок, где стоял наш полк, уладить кое-что с документами, выписаться. Позвонил старым друзьям, чтобы помогли все ускорить. Те ж решили помочь по-своему. Захотели вернуть к старой, как им казалось, нормальной жизни. Никто не мог понять, что меня толкнуло на такой шаг. Кому-то казалось, что я сломался в личной жизни – у меня тогда действительно семья распалась. Вот и думали, что со мной приключилась депрессия, какое-то отчаяние, меланхолия, я потерял здравый взгляд на мир или же вовсе потерял рассудок. Конечно, они помогли мне. Нашлось время обо всем потолковать на прощанье. К прежней жизни я уже решил не возвращаться, только монастырь. Если бы ты видел, как смотрели на меня мои друзья! Как на человека, которому осталось жить считанные дни. Или даже как на приговоренного к смертной казни.
Мы искренно жалели друг друга: они меня, я – их. Они жалели, что безвозвратно теряли своего закадычного друга, с кем прослужили столько лет, вместе ели, пили, веселились, обмывали очередные звездочки на погонах и награды. А я жалел их. У меня было сильное, ясное чувство, что я наконец-то обрел настоящую свободу, как мой истребитель, когда я с разгону вгонял его свечкой в бескрайнее небо или же падал с высоты, паря над землей.
Им казалось, что я еду в камеру смертников, ложусь живьем в могилу, а мне, наоборот, казалось, что я вырвался из этих удушливых камер на волю, где можно дышать полной грудью, наслаждаться ароматом цветущих деревьев. Как я мог объяснить им свое состояние? Как мы могли понять друг друга?..
Он вздохнул и снова пригубил горячий чай.
– Да, вкусив монастырской жизни, я уже не представлял себе ничего иного, кроме монашества. А мои друзья-однополчане… Они были мне очень дорогими людьми – очень преданными, искренними в дружбе, надежными боевыми друзьями, но… Я видел, что отныне они не понимали меня. Они возвращались в тот коридор, из которого вышли, чтобы проститься со мной. В том коридоре всегда полно народа, который куда-то спешит, суетится, все толкают друг друга, ругаются, торопятся поскорее уйти с головой в свой мирок, напоминающий больше большую свалку или мусорную яму, где полно разных ярких оберток, безделушек, фантиков, жестянок. Там все прокурено, пропитано дымом табака, запахами хот-догов, вина, разных лекарств, дезодорантов, но им это нравится. Там все вокруг ревет, скрежещет, сверкает, пляшет, беснуется, а им это нравится. Там все смотрят на тебя, но не видят: по-настоящему ты никому не нужен, а если и нужен, то ненадолго и не за просто так. И вот мои лучшие друзья возвращались в тот страшный мир. Кто кого должен был жалеть?..
Мишке не хотелось перебивать отца Лаврентия. Он слушал и примерял его слова к собственной судьбе, собственной жизни.
– Какие только доводы они не приводили, чтобы отговорить, удержать меня в своем мире. «Куда ты собрался, безумец? – говорили они. – Там все по расписанию, как в солдатской казарме: есть, пить, спать, вставать ни свет, ни заря. Во всем дикие ограничения, какие-то уставы, все под строжайшим контролем, нет даже выходных, чтобы хоть не на долго побыть самим собой и повольничать. На все запрет: посидеть с друзьями за кружкой пива – нельзя, посмотреть новый фильм – нельзя, полазить в интернете – нельзя, послушать новый диск – нельзя, почитать интересную книжку – нельзя, познакомиться с девушкой – нельзя. И кругом – нельзя, нельзя, нельзя… Во всем нужно перед кем-то отчитываться, в чем-то каяться. Даже то, о чем ты думаешь, надо строго контролировать и кому-то давать отчет. И это не тюрьма? И это не рабство? Да в тысячу раз хуже и страшнее любой тюрьмы и любого рабства! О, бедный, бедный наш друг!..».
Вот так смотрели на меня не только близкие друзья, но и все дорогие мне люди, узнав о том, что я решил порвать с многообещающей офицерской карьерой и стать монахом. С таким ужасом и сожалением смотрят и сейчас на идущих в монастырь, особенно таких молодых, как ты.