Отец Лаврентий ласково взглянул на Мишку.
– Смотрят, небось, на такого парнягу-красавца и думают: «Зачем он себя живьем хоронит? Зачем эта средневековая дикость? Ведь мы современные люди, а не дикари какие-то дремучие. В каждом из нас столько необычного, нового, неповторимого, столько красоты и гармонии. Зачем же это подгонять под какой-то примитивный серый шаблон, ограничивать или вовсе подавлять? Зачем человека превращать в подобие жалкого холопа, раба, который только и способен падать на колена, молиться, стенать, в чем-то беспрестанно каяться, просить прощения, быть в прямой зависимости от настоятеля и его воли? Одинаковые черные одежды, одинаковые длинные волосы, бороды, монотонная однообразная жизнь, повторение днем и ночью, изо дня в день, из года в год одних и тех же молитв, чтение одних и тех же книг… Ведь при таком образе жизни человек превращается в некоего робота, машину, покорного раба, не имеющего права ни на собственное суждение, ни на собственное слово, лишь повторяющего и повторяющего чьи-то чужие слова и мысли. Чем тогда монастырь отличается от казармы, всяких там тайных обществ и сект, где человека напрочь лишают его индивидуальности? Неужели такая жертва и впрямь угодна Богу?».
Впрочем, так думают не только о тех, кто решил порвать с миром и уйти в монастырь. Эти мысли частенько посещают и незрелых духом монахов. Пришли в монастырь – и терзаются, мучаются, потому как не знают, с чем и зачем пришли сюда.
Мишка боялся перебить отца Лаврентия. Его мысли прямо отвечали на те вопросы, сомнения, с которыми Мишка пришел сюда.
– Если бы человек не отпал от Бога и не заявил: «Я сам!», он получал бы от своего Творца все необходимое и был по-настоящему свободен как личность. Его личность тогда б раскрывалась не в дисках, не в сериалах, а действительно Божественном, прекрасном, бесконечном. Но человек сам ограничил себя, сузил свой мир, в котором сам же мечется, мечется, создает каких-то кумиров, то стонет, плачет, то хохочет, куда-то рвется – то ввысь, за облака, то в океанскую бездну, разглядывает некий смысл в звездах и снова мечется, стонет… А люди смотрят на все это и с восторгом говорят: «Какая удивительная личность! Какая судьба! ».
Не понимают, не ведают, где и в чем обретается истинная свобода. Потому-то и смотрят на идущих в монастырь как на сумасшедших или самоубийц. Не понимают они, что тут все как раз для того и создано, чтобы человек меньше всего заботился о земном, а стремился ввысь и ввысь, как наш «мигарь».
Отец Лаврентий с улыбкой взглянул на самолет.
– Конечно, монашеская жизнь тоже разная бывает, – он снова стал сосредоточенным. – Есть монахи чисто внешние, а есть истинные. Если правильно себя настроить, правильно вести, то жизнь в монастыре в любом случае гораздо удобнее для того, чтобы оторваться от лишних, совершенно ненужных суетных земных пристрастий и возвышаться к подлинно духовному.
Он вздохнул и стал еще более сосредоточенным.
– Да, многим хочется чем-то прославиться, отметиться, оставить память, след на земле. Но ведь след-то этот на песке, а волны времени смывают его. И ничего не остается. Только сам песок, на котором другие стремятся увековечить себя. А ведь душа для того и приходит в сей мир, чтобы спеть одну-единственную песнь, и в нее-то вложить всю свою неповторимость, уникальность, единственность. Чтобы всем было слышно, понятно, кого она славит, о ком поет, о какой любви говорит… К сожалению, человек часто превращает эту дивную песнь в скотское завывание, некое жалкое мычание, блеяние. Так и кричит куда-то в пустоту, воет, кривляется и называет все это своей свободой. Нет, я считаю, бежать надо от такой свободы. Без оглядки бежать!..
Отец Лаврентий замолчал и ласково посмотрел на своего гостя.
– Разговорился я что-то, – он плеснул в оба стакана кипятка. – Совсем забыл поинтересоваться, с чем пришел мой гость. Иль какие вопросы недоуменные есть?..
– Вы мне на них уже ответили, – смущенно улыбнулся Мишка и встал под благословение отца Лаврентия.
6. «КОНЕЦ СВЕТА»
Весна пришла рано и очень дружно. Южный ветер нагнал тепло, за несколько недель растопив промерзшие болота и превратив их в настолько непроходимые, непролазные топи, что найти тут брод мог лишь старожил. Даже Мишка с его здешним опытом и чутьем не рисковал брести по колено в холодной воде, боясь угодить в опасные места на болотистом дне, откуда без посторонней помощи уж не выбраться ни одному смельчаку. Разлившаяся речка вместе с ожившими болотами окончательно отрезали «погорельцев» от внешнего мира, а добраться сюда теперь можно было или со стороны леса, что было крайне неудобно и утомительно, или на лодках, имевшихся почти в каждом деревенском дворе.