Старец несколько раз обкрутил четки вокруг своей сухонькой кисти и прикоснулся к руке незнакомца, легонько разжал его могучую широкую ладонь и посмотрел на нее. Она была шершавая, словно наждачная бумага, в мозолях, а наискось ее рассекал зарубцевавшийся темно-лиловый шрам.
– Рука воина, – тихо промолвил старец. – Иль впрямь воевал?
– Да так, участвовал.., – с еще большим смущением ответил Мишка. – В горячей точке. На Кавказе.
– Эх, Русь-матушка, – отец Иоанн отпустил Мишкину ладонь и снова спрятал свое лицо под черный монашеский клобук с крестами. – Одна беда не успеет уйти, как другая в дверь стучится. Для нас была война народная, а вам, молодым, горячие точки достались. И не видать конца этим бедам. Потому что Бога забыли…
Он замолчал, но, вдруг вспомнив о конверте, который ему принес стоявший рядом незнакомец, раскрыл его, приготовившись читать.
– Так как, говоришь, величать тебя, добрый молодец?
– Михаилом.
– Михаил… Я ведь тоже когда-то таким богатырем был. И тоже Михаилом. Выходит, тезки мы с тобой, Миша. Тезки и воины.
Он раскрыл конверт, старческими дрожащими руками поднес письмо к самим глазам и углубился в чтение.
2. ПОСЛУШНИК
Мишка сидел напротив старца в его крохотной комнатушке и молчал. Молчал и отец Иоанн, глядя на парня, только что открывшему ему свою жизнь. Это тягостное молчание, давившие обоих, совершенно не отвечало радости солнечного света, залившего всю келью: деревянные, без всякого покрытия стены, такой же деревянный, сбитый из грубых досок топчан, несколько скромных образов, оправленных в рамочки и висевших в строго определенном порядке в углу от раскрытого настежь окна.
– Что же теперь думаешь делать, вояка? Как дальше судьбу строить? – схимник придвинулся на своей инвалидной коляске ближе к Мишке.
– Кабы я сам знал, – Мишка сидел, не поднимая головы и отвечая старцу едва уловимым полушепотом. – Все, что умею – так это воевать. Стрелять, драться, партизанить… Кому теперь все это нужно? Разве война – это ремесло?
И опять замолк, вперившись взглядом себе под ноги.
– Как тебе сказать, солдат? – в задумчивости ответил старец. – Премудрый говорит: «Всему свое время. Время войне, и время миру». Так-то. Да ведь только войны разные бывают. Вот в чем штука. Мы отцами своими, что с гражданской вернулись домой, гордились. Песни им пели, легенды слагали. Поди ж, разбери тогда, кто был прав, а кто виноват: белые или красные. Рубали, кромсали шашками друг дружку: сын – отца, брат – брата. Это потом мы уразумели, что Господь наказал нашу землю за отступление от Бога.
Не успели раны зажить, как новая напасть – немцы пошли с войной. Опять «вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». И вставали. И шли. Впереди немец, а сзади заградительный отряд: своих же косит, если кто дрогнул и вздумал отступать. А уж если в плен к немцам попал или окружение, то и вовсе пощады не было. Сталин поражения никому не прощал: ни маршалу, ни рядовому. Вот так, солдатик…
А теперь что творится? Кто, с кем, против кого, зачем?.. Неужто нельзя в своем доме жить в мире со всеми? Немцы пришли, так хоть понятно было, против кого и во имя чего мы воевали. А вам-то самим понятно, за что вы воевали? За что проливали свою и чужую кровь?
– Нам думать некогда было. Мы задания выполняли. Приказы. А думали другие: кто отдавал эти приказы.
Старец в глубокой задумчивости смотрел на Мишку, понимая его состояние.
– Как дальше жить будешь, солдат?
Мишка пожал плечами, все еще не поднимая головы:
– Сам не знаю. Запутался я в своей жизни. Не вижу в ней ни смысла, ничего. Другие видят, а мне не дано. Наверное, рожей не вышел.
– А сказать тебе, почему не видишь? – тихо спросил его старец и тут же сам ответил:
– Потому что живешь во тьме. Во мраке. Бредешь, сам не знаешь куда. То лбом стукнешься, то в ров глубокий угадишь, то в яму свалишься.
Мишка еще ниже нагнул голову, почти к самим коленам, и не то прошептал, не то простонал:
– Меня учили одному: воевать. И не просто воевать, а побеждать. Иначе победят меня. Вот эту науку я знаю. А другой не научен. Не было других учителей.
Монах подвинулся к Мишке еще ближе и теперь положил свою старческую руку прямо на его густую шевелюру:
– Говоришь, воевать тебя учили? Вот и повоюй вместе с нами, солдат. Богу храбрые воины тоже нужны. Настоящие, надежные, верные воины, какие не побегут с поля боя и не станут в тылу прятаться. Или ты, может, думаешь, что в нашей жизни нет настоящих сражений? Поживи с нами, коль особо некуда спешить. Я тебе дам совет мудрых людей: если хочешь познать истину – остановись. А если хочешь услышать ее – помолчи.