– Не-ет, – протянула Тинни, поморщившись. Едва ли ноющий затылок приносил больше беспокойства, чем саднящие запястья. Гадкий жнец знал как связать: не слишком туго, но и так, что без посторонней помощи не освободишься.
– За что тебя? – «сокамерник» оказался пытливым типом.
– Не знаю, – честно призналась травница.
– Миленькое дело! – присвистнул мужчина. – Ну хоть имя свое ты знаешь?
– А ты? – перекинула вопрос Тинни.
– Брокки Ловкач.
– Тать? – с подкупающей прямотой уточнила травница.
Из угла раздалось недовольное сопение. Прошло около минуты, прежде чем мужчина ответил.
– Я бы предпочел называться «заемщиком», – в голосе сквозила обида.
– Ну ладно! – девушка пошла на попятную. В конце концов, она тоже не святая. – Меня зовут Тиннэри Колосок или Тинни. Кому как нравится.
– Проездом в Сыромойках?
– Вроде того, – уклончиво ответила Тинни.
– Я тоже проездом, на свою голову, – буркнул тать, явно вспомнив какой-то неприятный эпизод из своей жизни.
Глаза привыкли к темноте, теперь чернота посерела, а там где было посветлее – у окошка – и вовсе угадывалась стопка кадушек и свисающие с потолка веники. Она уловила движение в углу: темный силуэт почесался затылком о стену.
– А что нам теперь будет? – травнице надоело молчать. Все чего ей сейчас хотелось – это очутиться подальше от проклятых Сыромоек.
– Дык смотря в чем обвинят, – голос собеседника звучал уныло. – И смотря в каком расположении духа будет жнец Бато́рий.
– Это который с проплешиной? – уточнила Тинни.
– Он самый. Батория неделю назад посвятили в жнецы, вот теперь этот баклан и старается, из кожи вон лезет, показывает свое рвение. Но, по-моему, старательный дурак, гораздо хуже дурака обыкновенного.
– А кто такой Косарь?
– Э! – протянул догадливый Брокки. – Так тебя в краже его дочек обвиняют?
Тинни кивнула, издав при этом горестный вздох. Собеседник не видел ее кивка, но прекрасно все понял по услышанному вздоху.
– Косарь – это местный бабай, в смысле, забулдыга, у которого третьего дня пропали дочки, – пояснил вор. – С утра приехал Баторий, дознаваться, так сказать.
– Понятно, – протянула девушка.
Помолчали.
– Слушай, развяжи меня! – неожиданная просьба Ловкача привела травницу в замешательство.
– Но… – она попробовала возразить.
– Я бы сам тебя развязал, да пальцы затекли. Я тут дольше твоего сижу. Ну чего молчишь? Сначала ты мне поможешь, потом я тебе. Зуб даю!
– Ну не знаю, – Тинни все еще сомневалась, – верить вору на слово?
– Да не вор я! – со злостью сказал Брокки. – А если тебе нравится стоять тут столбом, то стой! Только помни, что жнецы эфира, особенно новоиспеченные, скоры на расправу без суда и следствия.
Тиннэри некстати вспомнила слова мальчонки насчет костра.
«Эти могут. Травакадемия слухами полнилась об участившихся стычках между магами и жнецами. А вдруг это и не слухи вовсе?»
Травница посеменила к пленнику. Тот встретил ее радостным смешком и сдавленным хрипом – девушка наступила ему на ногу.
Тонкие пальцы вцепились в грубые узлы. Ох, не пожалели селяне веревки на вора, ох, не пожалели! Время шло, травница старательно расшатывала крепкие и мудреные узлы. Распутывать их вслепую – непростая задача. Так они и сидели спина к спине.
– Фуф! – выдохнула вспотевшая от старания Тиннэри, позволяя себе короткий перерыв. – Жарко!
– А ты шапку сними, – посоветовал Брокки.
– Дурак! Это мои волосы!
Вор многозначительно хмыкнул и на всякий случай извинился. Насмехаться над спасителями считалось последним делом.
Работа продвигалась. С парой узлов она уже расправилась. Селяне, казалось, позабыли о пленниках. Только иногда в окне мелькал широкоплечий силуэт сторожа.
– Хвала Фрину! – Ловкач, наконец, победоносно выдохнул, ощутив легкость в руках. Больше ничего не сковывало его движений.
– Ты почитаешь Восьмилапого Фрина? – травница зажмурилась и помотала головой, думая, что ослышалась. – Покровителя воров?