– Почему сразу «воров»? – обиделся Брокки. – А про несправедливо обиженных людей ты не слышала? Теперь моя очередь тебя развязывать, – он разминал затекшие плечи и растирал кисти рук, сопровождая сии действия блаженным покряхтыванием.
Тинни взвизгнула от внезапного прикосновения прохладных пальцев. Пальцы сжали локоть, вор угрожающе прошипел:
– Чего орешь? Хочешь, чтобы сюда приперся этот безмозглый орясина?
– Нет, – сдавленно пискнула травница.
Брокки пыхтел и нетерпеливо прицыкивал зубом, пытаясь освободить подругу по несчастью. Минуло десять минут, если не больше, а Ловкач не сумел развязать ни одного узла.
– Противочарником замотали? – запоздало догадался он.
Тинни утвердительно хмыкнула.
– Магичка что ли? – в голосе вора послышалось уважение.
– Травница.
– Гм!.. Ну это одно и то же. Магия-то едина.
– Не скажи.
– Ну вот, к примеру, дверь запертую магией твоей откроешь?
– Да запросто! – Тинни вспомнила, как попадала в комнату общежития безо всякого ключа. – Постой, а тебе-то на что? – с подозрением вскинулась она.
– Уж и спросить нельзя! – проворчал воришка. – Сразу же мысли нехорошие появляются.
В серой мгле сверкнули белки глаз и обнаженные в улыбке зубы. Брокки выпрямился во весь рост и снова потянулся, похлопав ладонями по балке.
– Значит, тебя обвиняют в краже детей? – Ему нельзя было отказать в прозорливости.
– Если честно, я никаких детей не видела. Я тут случайно. Мне, на самом деле, в другое место надо. Просто мимо проходила, а они… – в носу защипало и травница умолкла, стиснув зубы. Еще не хватало позорно разрыдаться: не делано, на этот раз по-настоящему.
В ответ Ловкач пробубнил витиеватое ругательство, замер, прислушался и камнем рухнул на дощатый пол. Травница, немало озадаченная подобным поведением, даже на минуту позабыла о своих проблемах. Нащупав что-то на полу, мужчина прошмыгнул в угол и затих. За дверью послышались негромкие голоса. Кто-то приближался к сараю.
Скрипнула дверь.
– Ведьма, на выход! – в светлеющем проеме обозначилась кряжистая фигура святого жнеца.
– Я не ведьма, – робко возразила травница.
Баторий нетерпеливо кивнул детине и тот придал Тинни ускорения, вытолкав наружу.
– А вора завтра судить будем, – сообщил жнец, заглядывая внутрь. В его руке находилась запаленная свеча, свет которой выхватил из темного угла узкое лицо Ловкача с недельной щетиной на подбородке.
– Меня оклеветали! – тот час же заявил Брокки, состроив обиженную мину.
– Сиди молча! – процедил сквозь зубы жнец. – Бесчестие дочки старосты выйдет тебе боком, ибо записано на священном дубе: «Не возжелай деву до свадьбы ее!»
– Так она замужем. – Брокки хотел ухмыльнуться, но затем передумал.
– Паяц, петрушка! – жнец развернулся и вышел вон.
Сначала травница вообразила, будто ее ведут в дом старосты. Или просто в любой другой дом. В конце концов, должны же местные где-то собираться! Привели на поляну за деревней. На поляне толпился народ, приплясывая от пробирающей до костей сырости. Весеннее солнце закатывалось за горизонт, оттаявшие за день лужи вновь подернулись тонкой корочкой льда.
– Ничего! Скоро возле костра погреемся, – дородная женщина потрепала по голове мальчишку, беспрестанно хлюпающего носом.
– Ведут! Ведьму ведут! – послышались крики.
Толпа смокла и расступилась. Увидев охапки хвороста возле вмерзшего в землю столба, Тиннэри едва не лишилась чувств.
– Я требую честного разбирательства!.. Ваши обвинения смешны!.. Я только сегодня пришла сюда и то по чистой случайности!.. Да у меня самой сестра пропала!
Жнец, выслушав ее запутанную тираду, с отеческой улыбкой осенил травницу охранным знаком эфира.
– Покайся в содеянном, дитя. Ступи на дороги небесной Оравии с чистой совестью, – увещевал Баторий.
Тинни промолчала, окинув собравшихся хмурым взглядом.
Баторий откашлялся и, вытащив из рукава сверток пергамента, принялся зачитывать приговор: