— Может, поделимся? — прокряхтел вор.
— Поделимся, — сказал Забелла и изо всех сил ударил его в солнечное сплетение. Тот рухнул.
Забелла сломал бритву и швырнул ее в грязь.
Когда он снова вернулся к магазину, увидел своего отца, Эдварда Вилкса, стоявшего у весов и беспомощно размахивающего руками. Продавец и покупатели оттирали его от прилавка, а он отчаянно пытался им что-то объяснить.
Забелла смотрел, стиснув зубы, словно приготовившись защитить честь своего униженного отца, но тут снова увидел Юшкене с незнакомым парнем. Они заняли очередь и о чем-то переговаривались, кивая на него, Забеллу.
Эдвард Вилкс вышел из магазина совершенно подавленный. Заслоняя книгой дыру в пиджаке, он заторопился домой. Шел без хлеба, а сын смотрел на него из-за угла, не имея права подойти.
В просторном кабинете, от окна к двери и обратно, нервно ходил сухопарый офицер в погонах НКВД, а за столом, вытянув руки, сидел одноглазый нищий и молча следил за его сапогами. Оба кого-то ждали.
— А тот, настоящий? — спросил нищий.
— Молчит, — ответил офицер.
Наконец явился мужчина в вязаном берете, тот, что сидел в пивной. Был он мрачен.
— Ну? — спросил офицер, остановившись.
Мужчина разделся, но берета не снял. Сел в глубокий кожаный диван, развел руками. Сказал:
— Он не вошел. Быть — был. Но не вошел.
— Он ко мне третий день подойти боится, — добавил одноглазый.
— Да сними ты эту повязку, — раздраженно бросил офицер. — Я тебя не вижу. Давайте думать!
Вошел еще один сотрудник — коренастый, почти квадратный крепыш.
Нищий снял повязку, пригладил волосы и, задумавшись, подпер щеку рукой, невольно закрыв левый глаз. Человек из пивной заметил, хмыкнул.
— Я не должен отвыкать, — объяснил нищий. — А где сейчас инвалид?
— Вся компания дома. Во дворе — лошадь, — ответил крепыш. — Из окна склада хорошо просматривается двор.
Офицер снова принялся мерять кабинет шагами:
— Давайте думать!
— Почему не подходит — ясно: видит за собой «хвост», — сказал нищий устало. — Но почему все время крутится возле нас, будто мучительно хочет что-то сказать…
— Что горячо ему, горячо, — объяснил человек в берете.
— Ты его плохо знаешь. Я с ним в концлагере сидел. Терпелив, молчит, как мерзлая земля — можно ломом долбить. — Нищий стукнул кулаком по столу. Стукнул еще раз, как бы требуя немедленного решения.
Офицер остановился, сказал твердо:
— Все.
— Товарищ майор! — взмолился человек в берете.
— Больше рисковать не могу. Я с первого дня жалею, что отпустил его в автономку. Считаю, что свое дело он сделал. Будем брать Столярную. Завтра с утра ты сядешь на танковый бульдозер и заглохнешь на Столярной против окон. Пока водитель будет копаться в машине — торчи на броне. Он тебя увидит и поймет, что следующей ночью — аварийный вариант.
Играли в карты.
— Ты что? — спросил Антс мрачного Франциска, сдавая ему.
— Думаю, с чего пойти.
— Еще не сданы карты, а ты уже думаешь?
— Этим я отличаюсь от тебя.
Филипп все это время наблюдал за Вероникой, бросавшей взгляды то в окно, то на Франциска, будто боялась, что он заметит то, что ей было видно за окном. Наконец Филипп понял.
— Франциск, — позвал он.
Антс подкатил Франциска к подоконнику. Там, на улице, стоял Забелла в своей шляпе, скармливая голубям хлеб. Птицы облепили его.
— Кормит… моих… голубей… — прохрипел Франциск и смял карты в кулаке.
Ночью в подвал спустилась Вероника. На изодранном тюфяке сидел усталый и печальный Забелла. Свеча догорала, едва выхватывая из темноты его обросшее лицо.
Вероника тихо села рядом.
— Зачем вернулся? — Она положила на тюфяк кусок сала и хлеб. — За смертью два раза не ходят. Теперь и я тебя не спасу. Франциск взбешен. А тут еще в Павилосте взяли кого-то из наших.
Забелла не отвечал и к еде не притронулся.
— Я думала, уже не увижу тебя. А ты — вот! — Она улыбнулась, глядя на него.
— Почему ты с ними? — спросил вдруг Забелла.
Вероника ответила не сразу:
— Потому что знаю про них все. Кто теперь меля отпустит? Ты отпустишь? Сделаешь свое дело, станешь большим человеком и упечешь всех в тюрьму и меня не пожалеешь. Кто я для тебя? Меченая. — Она взяла его руку, погладила, заметила шрам: — Пуля?