Она проползла сквозь дыру в проволочном заборе, которую проделала своими руками. Затем нашла какую-то женщину, которая согласилась ее спрятать, и… Река подняла глаза, и Маус увидел, что в них застыли слезы.
— Когда я была маленькой, то мечтала стать художницей. Писать портреты. Я хотела заниматься живописью лет до тридцати, и потом встретить хорошего мужчину и создать семью.
Маус молчал. Он боялся, что скажет что-то не то, и тогда она перестанет говорить.
— Сколько вам лет, мистер Вайс? Уже есть тридцать?
— Тридцать один. В декабре.
Река на минуту задумалась.
— Вы ведь помните, как все было до прихода нацистов? А я не могу. Для меня это время превратилось в вечность. Еще до того, как нацисты пришли к власти в Германии, родители пугали меня ими, если я их не слушалась. А когда мне исполнилось пятнадцать, я прочла в газете, как они жгут в Германии синагоги. И тогда я решила, что стану художницей только тогда, когда нацистов больше не будет. Ведь как можно писать портреты улыбающихся людей, если Господь допускает такие вещи? А когда нацисты пришли в Голландию, они отправили моих родителей на Восток, где лишили их жизни.
Ее голос превратился в едва различимый шепот. К тому же рядом, буквально в тридцати ярдах от них, грохоча колесами и свистя паром, подходил к перрону поезд, и он с трудом разбирал слова. Маус был поражен. Слушать ее — это было примерно то же самое, что слушать Лански. И хотя слова, какие говорила она, мог произнести любой, их смысл был совсем иным.
Река наклонилась над столиком и взяла его левую руку в свою, точно так же, как когда они сели в поезд. Нет, не просто взяла, а сжала со всей силой и посмотрела на его руку.
— Согласитесь, что в мире и без меня хватает художников, — она смотрела на него в упор, твердым, как сталь, взглядом.
— Называй меня Маус и на ты, — произнес он, не убирая руки. Наоборот, ощущая тепло ее пальцев. Локомотив у перрона последний раз вздохнул паром, и он почувствовал, как ее рука вздрогнула.
Река покачала головой.
— А как твое voornaam? Твое имя? То, которое настоящее?
Этим именем его называли только муттер, Лански и Тутлс, но он произнес его без колебаний.
— Леонард. Мое имя Леонард.
— Тогда я буду называть тебя Леонард, — сказала она.
«В этом что-то есть», — подумал он. Ее улыбка напомнила ему улыбку матери на портрете, что стоял у них на камине. Снимок был сделан в те времена, когда муттер была молодая и хорошенькая.
Все пятеро шепотом переговаривались в углу, потому что Иоганнес и Аннье были с ними в одном крошечном помещении.
Маус и Река свою часть работы выполнили. Каген и Схаап сказали, что нашли место между театром и вокзалом, переулок, где можно спрятаться до того, как мимо пройдет колонна евреев, и потом незаметно нырнуть в нее. Рашель нашла одного старого знакомого, который сказал, что мог бы помочь им с удостоверениями личности, если ему, конечно, хорошо за это заплатят. Он не хочет, чтобы они приходили к нему домой, сказала она. Вместо этого он придет вместе с фотоаппаратом в магазин, чтобы их всех сфотографировать. Это нужно для того, чтобы заменить фотографии евреев на подлинных удостоверениях, которые имеются у него в запасе. Похоже, их замысел постепенно обретал реальные очертания, и Маус даже слегка приободрился.
Всякий раз, когда он бросал взгляд в сторону Аннье, та делала вид, будто не слушает. В какой-то миг их глаза встретились, но ее голубые глаза посмотрели на него пустым, отсутствующим взглядом словно глаза куклы. Доносчица, подумал про себя Маус, и перед его мысленным взором предстало лицо Кида Твиста.
Где-то у них над головами раздался шорох, как будто кто-то царапал потолок. Все как по команде притихли. Маус слышал рядом с собой учащенное дыхание Реки. Затем люк открылся. Маус тотчас скользнул в угол и, схватил лежавший там «вельрод», чтобы проверить, заряжен ли он.
Но это оказался всего лишь Хенрик, владелец магазина. Впрочем, ему Маус тоже не доверял. Старик спустился в подвал, ярко освещенный одной-единственной лампочкой, свисавшей с потолка. Глаза его забегали от Аннье к Реке и обратно. Он нервно облизал губы.
Затем он что-то сказал по-голландски Иоганнесу и вручил ему сумку. Иоганнес открыл ее и вытащил хлеб, небольшой кусок сыра, еще меньшего размера кусок масла и несколько яблок. Затем старик подошел к Аннье, и они какое-то время вполголоса разговаривали между собой. Хенрик обливался потом. Он вытер его со лба и снова посмотрел на Аннье. Старикан явно пытался приударить за девушкой. Это было столь же очевидно, как и его потное лицо. Хорошо, что здесь нет Йоопа, подумал Маус, вот кому это вряд ли бы пришлось по вкусу. Затем Хенрик повернулся к Иоганнесу, и эти двое еще немного поговорили на голландском.