Признание вырвалось у Вальки невольно, но он не пожалел об этом. Магде он доверял и ничего скрывать от нее не хотел.
— Знаю, — сказала Магда и погладила Вальку по голове, словно он был совсем маленький. — Мне об этом Герман Тарасович сказал. Дементий Александрович от него ничего не скрывает. Да я и сама догадывалась. — Магда помолчала и спросила: — Хороший был человек Проскуряков?
— Для меня был хороший. Но он же враг, — ответил Валька.
— Я видела твоего отчима, Валя. Он моей матери жизнь спас. И я об этом никогда не забуду. Пану историку я сказала, что Проскуряков для спасения людей жизнью своей рисковал. Он пожаловался полковнику... — Магда замолчала.
— Петр Проскуряков мне тоже ничего плохого не сделал, а только хорошее, — прошептал Валька. — Он любил мою мать. Но ведь если враг, то необязательно жестокий ко всем. И у врагов есть свои семьи, дети... Враги тоже люди, но они все-таки враги, Магда.
— Кто его знает, Валечка, — помолчав, сказала Магда. — Может быть, ты еще что-нибудь хочешь спросить?
Валька на минуту задумался.
— А та надпись была без подписи?
— Нет, почему же. Ее Марчук написал. И подписался.
— А кто он такой, Марчук?
— Партизан. Он в камере смертников у немцев сидел. Его расстреляли, но он выжил. Тут как раз и красные пришли.
— А потом?
— Что потом?
— Почему же он сразу не сказал о предательстве?
— Говорят, что его Проскуряков уничтожил. У пана историка написано, что Проскуряков сделал все, чтобы скрыть предательство. Он был в то время командиром отряда. У пана историка все это написано. Ты прочти, Валя, эту книжку.
Двойной экзамен
Вечером Валька сел писать письма своим старым товарищам, с которыми он дружил в городе на реке Каме. Провожая Вальку, они просили сообщить, какая жизнь идет на юге, весело ли живется там ребятам и вообще интересны ли дальние края. Валька и хотел написать друзьям, что жизнь здесь веселая и интересная, а края просто замечательные. Но, поприветствовав друзей, как это принято в письмах, он отодвинул ручку и задумался.
Надпись в подземелье... Предательство Проскурякова... Какой-то историк, которого Магда по привычке называет паном... Партизан Марчук, погубленный Проскуряковым... Отряд юных мельниковцев во главе с Петькой Птицей... Разве обо всем этом можно было написать в одном письме?
Валька понял, в каком трудном положении он оказался. Про озеро, про замок, про бывшее помещичье имение «Стрелы»... О Магде, о Германе Тарасовиче, о полковнике Скорняке, который освободил Вальку от школьных испытаний... Об этом писать, писать и писать надо целый день с утра и до вечера. Друзья прочтут, станут задавать вопросы. А Валька и сам хотел бы знать ответы на кое-какие вопросы. И он подумал, что ему еще рано писать письмо друзьям из города на реке Каме. Да им сейчас и не до писем: испытания на носу. Вот когда они закончатся, испытания...
Валька сидел за столом спиной к окну, глядел на бумагу и думал о своей новой жизни. Он не знал, сколько прошло времени — полчаса или целый час. И неизвестно, долго ли он просидел бы вот так, если бы его не заставил вздрогнуть легкий свист за окном. Валька обернулся и увидел Петьку Птицу. Петька сидел на подоконнике и улыбался как ни в чем не бывало.
— Привет, — сказал он и подмигнул Вальке.
— Ты как сюда попал? — удивился Валька.
— Пустяки, — ответил Петька. — Собаки нет, а если собаки нет, я проберусь куда угодно. У меня ноги, как у кота. Бесшумные.
И Петька поставил на подоконник свои бесшумные и, надо сказать, грязные ноги.
— Заходи, — предложил Валька. — Чего же сидишь?..
— Нет, — ответил Петька, — у меня здесь обзор хороший. От хорошего обзора нельзя отказываться. Никто врасплох не застанет.
— Но кого же тебе здесь бояться?
— Хотя бы твоей Магды. Мы ей войну объявили. Она меня не пожалеет, если поймает.
— Послушай, Петька, — укоризненно сказал Валька, подходя к своему новому знакомому. — Вы что, с ума посходили? Советским женщинам войну объявляете.
— Да нет, в уме мы, — нахмурился Петька. — В здравом, как говорится, рассудке. Какая же она советская женщина? Она — графское отродье. Отец ее — здешний граф, бывший угнетатель. Это мы точно знаем.
— Но ведь она же категорически отрицает.
— Конечно! — ухмыльнулся Петька. — Кто же признавать будет? Ты бы признал, если бы отец твой графом был?
— Признал бы, — сказал Валька. — Я признался в школе, что Проскуряков был моим отчимом. Правда, не сразу признался...
— Проскуряков был твой отчим? Вот это да! — воскликнул Петька.
— Был отчимом, — угрюмо подтвердил Валька. — Но я на Красной площади поклялся всю жизнь бороться против врагов народа. И сдержу эту клятву!