Выйдя из гаража, Валька хотел пройти мимо Германа Тарасовича с самым независимым видом, но вместо садовника увидел мать. Она стояла на крыльце веранды и, закусив губу, сладко потягивалась.
— Ты уже набегался, Валечка? Сейчас я приготовлю завтрак...
— А я уже позавтракал, мама, — поспешно заявил Валька.
— Когда же успел?
— Да как только встал.
— Ну, это не завтрак — всухомятку.
— Нет, нет, я сыт, мама. Я и так разжирел. Ты разве этого не замечаешь?
Мать внимательно поглядела на Вальку и улыбнулась, довольная.
— Верно, ты поправился, посвежел, загорел. Здесь чудесный, здоровый климат, правда ведь?
— Правда, мама. Здесь одним воздухом сыт бываешь.
— Но пообедаешь ты поплотнее, — грозя Вальке пальцем, заявила мать. — И не спорь со мной.
— Ладно, мама...
Скривив в зевке рот, мать опять потянулась. Лицо у нее было полусонное, ленивое, спокойное и доброе-доброе. Ни о чем-то она не догадывалась, ничего-то не знала!..
Валька прошел к себе, вымыл под краном лицо, прибрал в комнате, переоделся, стараясь не думать о несчастном старике. Но помимо его воли память все возвращала и возвращала к прошлому: к встрече с Петькиным дедом на берегу озера, к разговору о кинжале и к той жуткой минуте, когда на траве среди недвижных дубов он увидел труп с запекшейся кровью на лице. И, вспоминая об этом, Валька метался по своей комнате — от окна до кровати — и нигде не находил себе места.
Кто бы ему помог? Кто бы подсказал, как вести себя?..
Отец смотрел на него со стены. Но он сейчас молчал. Он только смотрел на сына и молчал. Чем он мог помочь Вальке? Словами? Какими? «Крепись. Держись. Мужайся». Но Валька и сам знал, что ему нужно крепиться, держаться, мужаться. Это, конечно, подходящие слова, только они не успокоили бы Вальку. И отец, зная это, не мог произнести таких бесполезных для Вальки, пустых слов.
Но неужели он ничего не посоветовал бы сыну?
Наверное, он напомнил бы, как на Красной площади, перед Мавзолеем Ленина, Валька давал священную клятву любить свою Родину, всю жизнь бороться с врагами народа. Всю жизнь до самой смертной минуты, до последнего дыхания! А если так, если великая клятва дана, ему, Вальке, надо помнить, что людям, посвятившим свою жизнь борьбе за народное дело, не всегда живется легко. В один прекрасный день наступают у них трудные времена. Они сталкиваются с неудачами, с лишениями, попадают в чрезвычайно трудное положение. Вот и Валька попал в трудное и опасное положение. Так что же, разве он не знал, на что идет? Разве не ожидал, что столкнется с опасной стороной мира? И разве же самая главная тайна, над которой бьется, как над загадкой, так много людей, раскроется легко и просто? Нет, он, Валька, не может на это рассчитывать.
«Ведь это правда, папа, нельзя на это рассчитывать?» — спросил бы Валька отца.
И если бы он спросил, отец непременно ответил бы:
«Да, сын, нельзя рассчитывать, что легок и прост путь к правде».
Именно так, так, а не иначе ответил бы Валькин отец, коммунист, чекист, партизан, борец за народное дело. Что же оставалось Вальке?
Ему предстояло, по всей вероятности, не самое опасное — нет, нет, не опасное, а тягостное ожидание известий. От Петьки, если он жив и здоров. От Магды, которая, конечно, его не забудет. И наконец, от Валентина Марчука, демобилизованного воина и таинственного человека, знатока иностранных языков. Кто-нибудь из них отзовется в ближайшее время!
«Да и Дементий Александрович скоро вернется, — заключил Валька. — И если не будет выхода, я ему все расскажу».
Эти мысли принесли Вальке маленькое утешение. Сидя на подоконнике, он раздумывал, чем бы заняться до обеда, когда вошла мать.
— Может, все-таки выпьешь кофе? — спросила она.
— Ну, мама!..
— Не морщись, я не неволю. Куда исчезла наша домработница?
— Магда?
— Магда, Магда, — с раздражением повторила мать. — Ее все утро спрашивает Герман Тарасович.
— Он и у меня спрашивал. Я не знаю.
— Какие у них могут быть дела, удивляюсь! — продолжала мать. — Эта девчонка совсем от рук отбилась.
— Она же в отпуске, мама. Ты сама этого хотела.
— Нечего ей делать в нашем доме, Валя. Не защищай ее.
— Мама, извини, но ты уже повторяешься.
— Да, да, и буду повторяться до тех пор, пока Дёма ее не рассчитает! Через месяц мы переедем в город и тогда... Да, — спохватилась мать, — я хотела тебе сказать, что через пять минут уезжаю. За рабочими надо следить да следить. Я хочу, чтобы квартиру отделали по моему вкусу.
«Квартира! Опять квартира! — чуть не вскрикнул Валька. — Разве об этом сейчас надо думать!»