— Узнает, — решительно заверил Петька Птица. — Узнает и Фома, я за это ручаюсь.
Валька лежал молча. Он глядел на остров, на озеро, на крепостные стены, заросшие кудрявыми кустами, но ничего не видел. Ему казалось, что он стоит в своей комнате и разговаривает с отцом. Он разговаривает с отцом, а вдалеке льется знакомая боевая песня:
Проводы
Московский поезд должен был подойти ровно в двенадцать часов дня. На перроне Большелипского вокзала оживленно гудела толпа пассажиров и провожающих. Время приближалось к полудню.
Под часами в тени стояли Марчук, Магда, Валька и Петька Птица. Магда обнимала Вальку. Глаза у нее были красные и мокрые. Она заглядывала Вальке в лицо и время от времени говорила:
— Не забывай меня, Валечка. Не забудешь?
— Не забуду, Магда, никогда не забуду, — отвечал Валька.
— И в гости приезжай, — говорила Магда, изо всех сил крепясь, чтобы не разреветься.
— Приеду, обязательно приеду, — обещал Валька.
Марчук незаметно поглаживал Магде плечо.
— Мы его вытребуем, — успокаивал он свою будущую жену. — Сами за ним приедем.
— Да нет, я приеду, я, честное слово, приеду! — клялся Валька.
Петька Птица молчал. Он был одет во все новое. Воротник белой чистой рубашки был аккуратно отглажен. На брюках нельзя было разглядеть ни одной морщинки, желтые ботинки блестели ярче, чем хромовые сапоги у Марчука. Петька переступал с ноги на ногу, словно ботинки немилосердно жали. Но ботинки были Петьке как раз впору и нисколечко не жали. Петька не находил себе места по другой причине. Ему тоже было жалко Вальку, своего верного дружка, но он тоже крепился и старался не показывать волнения.
— Не уезжал бы ты, Валя, пожил бы немножко с нами, — обнимая Вальку, как сына, говорила Магда. — А потом мы тебя отправили бы. Не уезжай, Валечка!
— Не могу, Магда, не могу я, — тоскливо отвечал Валька. — Никак я не могу. Как же мама одна будет?.. Ей одной нельзя. Я поеду, Магда.
Валькина мать сидела у стены на чемодане. Она не участвовала в разговоре и не прислушивалась к нему. У нее было чужое, отрешенное выражение лица. Казалось, ничто на свете ее не интересует. Но Валька знал, как она страдает и мучается.
Марчук предлагал матери оставаться в Больших Липах. Он обещал, что поможет ей, поддержит. «Здесь убит ваш муж, здесь его все знают и помнят», — говорил он ей. Но мать продолжала твердить свое: «Нет, я поеду в Москву. Я добьюсь, чтобы Дементия Александровича освободили». Она по-прежнему была убеждена, что Скорняк не виноват, что его подло оклеветали и предали. «Что вы можете сделать в Москве? — уговаривал ее Марчук. — Будете ждать суда? Но что это вам даст?» Мать встречала его слова враждебными замечаниями. Она и Марчука причисляла к людям, которые «за что-то мстили» ее любимому Дёме...
И вот до прихода московского поезда уже остается не более пяти минут. Пассажиры выносят из вокзала на перрон свои вещи, торопливо снуют с тележками носильщики в фартуках и с бляхами на груди. Наступают последние взволнованные минуты...
— Пора, Софья Павловна, — сказал Марчук. — Разрешите ваш чемодан.
«Только бы не заплакать! — сжимая зубы, подумал Валька. — Мне нельзя плакать!»
И он не заплакал. Никого не стесняясь, плакала Магда. Отворачивался, чтобы не показывать мокрые глаза, Петька Птица. Валька же не обронил ни слезинки. Он держался молодцом, как мужчина, у которого прибавилась еще одна забота в жизни — забота о матери. Только так, а не иначе должен был поступать старший в семье. Валька чувствовал себя в те дни старшим.
— Сходи на Красную площадь! — на прощание сказал Вальке Петька Птица. — За меня сходи! Ты понимаешь, что это значит?
— Я понял, Петька. Я схожу.
Надолго запомнил Валька мокрые щеки Магды. Уезжал от нее Валька. Далеко уезжал, в Москву. На Большелипском залитом солнцем перроне оставались Магда, Марчук, дружок Петька. А Валька с матерью уезжали...
— Я приеду! Я приеду-у! — кричал Валька с подножки вагона. — Я обязательно приеду! Ждите!
И не знал он в тот прощальный, грустный миг, что пройдут многие-многие годы, прежде чем он скажет своим старым друзьям: «Здравствуйте, дорогие!» Не знал тогда Валька, что такое в жизни часто бывает. В жизни расстаются на какую-нибудь неделю, второпях прощаются, а вновь встречаются лишь через пятнадцать или даже двадцать лет. Вот так же прощался и Валька Мельников, наш хороший маленький друг.