– …не мое дело. С другой стороны, молчать я тоже не могу.
Шаповалов. Голос удрученный.
– У нас с тобой с год назад зашел разговор о будущем…
– Было дело, – отозвался Белоусов. – В мае, как сейчас помню. Отчего-то весной на такие темы особенно пробивает. Ты сказал, что будущее похоже на олимпийские состязания по… как его, черт… а, бобслей! По бобслею. Летишь по извилистой трубе, набирая скорость, и видишь перед собой только короткий отрезок трассы, а что за поворотом – неизвестно. Я только не понял, почему именно бобслей, а не аквапарк? Там тоже горки.
– Пес его знает. Наверное, потому, что в аквапарке тепло. А мы с тобой, Макс, в России, значит, нужны примеры из зимних видов спорта, а еще лучше – что-нибудь экстремальное, типа купания в проруби или национальной забавы «втроем с горы на ржавом капоте».
Оба чему-то засмеялись. Антон почувствовал укол ревности – к их общему прошлому, к их воспоминаниям, в которых его не существовало.
– А ты тогда мне ответил, – продолжал Шаповалов, – что у тебя-то как раз все ясно. Закончишь институт, женишься, пойдут дети. Я даже помню, сколько детей: двое, мальчик и девочка, как у вас в семье. Начнешь зарабатывать, расширишь отцовский дом. Еще ты говорил, что надо бы уже сейчас про Наташину недвижимость подумать – я, помню, страшно удивился и восхитился твоей дальновидностью.
Белоусов промычал что-то невнятное.
– Выплюнь ты свою нугу!
– Тьфу! – Макс прокашлялся. – Да ну тебя. Какая еще предусмотрительность! Я просто от отца слыхал, что две женщины на одной кухне не уживаются! Заранее планировал…
– Вот именно. Ты заранее планировал. У тебя еще ни жены, ни кухни, а ты уже продумываешь, как всех совместить, чтобы никого не обидеть. Честно скажу: я над тобой тогда посмеялся…
– Помню!
– …а потом позавидовал, – закончил Илья. – Сильно позавидовал. У меня – тупые, за уши притянутые сравнения, а у тебя – долгосрочный план. Об этом я и хотел с тобой поговорить. Макс, ты своими руками все рушишь. На моих глазах. Сперва я думал, что у вас с Мансуровым просто дурацкие выходки, от нечего делать, а потом понял, что это просто начало, разгон на бобслейной трассе. Ты набираешь скорость, Макс. Ты сидишь в санях, которыми рулит Мансуров, но вынесет с трассы не его одного, а вас обоих.
В воздухе запахло дымком, и, прислушавшись, Мансуров разобрал, как Илья чиркает спичками о коробок. Он видел сквозь щели, как через равномерные промежутки времени темный прямоугольник веранды слабо освещается. Привычка жечь спички заменяла Шаповалову курение. Он прибегал к ней только в минуты сильного волнения.
– Я тебе не отец, чтобы читать нотации, но я твой друг, Макс. Ты это знаешь. Я всегда на твоей стороне. Рано или поздно ты сядешь, а то и еще что-нибудь похуже. Ты думал о том, каково придется тогда твоему отцу? Про Наташу я молчу. Ты как та лягушка в кастрюле, которая не замечала, что вода становится все горячее, и в конце концов сварилась. Вокруг тебя без пяти минут кипяток. Я хочу, чтобы ты из него выпрыгнул. – Он помолчал и очень серьезно добавил: – Если ты сам этого не сделаешь, я поговорю с дядей Сережей. Расскажу про «Газель» с грузом, про Баклана, про тачки, на которых вы гоняете по ночам, и про склад с техникой, к которому вы с Мансуровым примерялись.
Про «Газель»-то он откуда знает, неприятно удивился Антон. Тихо угнали, тихо передали умелым людям, которые толкнули все пластиковые окна за четыре дня, тихо получили свою долю. Кто-то стучит… Может, Пронин? А со складом – да, вышел облом. Он раньше думал, что усиление охраны – случайность, но теперь, после слов Шаповалова, не был в этом уверен.
– Бате меня заложишь? – недоверчиво спросил Макс.
– Ну, если ты сам притормозить не можешь, а мои уговоры на тебя не действуют, что мне остается? Смотреть, как ты калечишь себе жизнь? Извини, это не для меня. Что после этого нашей дружбе придет конец, это ясно, можешь не объяснять. Но зато твоей сестре не придется тебе передачки носить по средам. И тебе полезнее учиться в институте, а не детальки на станке шлифовать за колючей проволокой.
– Вот ты заботливый! – ехидно восхитился Белоусов.
– Какой есть.
Шаповалов не поддержал его насмешливый тон, и Макс тут же сдал назад:
– Ладно, Илюх, извини. Не хотел язвить.
– Да нормально все.
С минуту, не меньше, длилась тишина, не нарушаемая ничем, кроме ровного шума деревьев. Антон за стеной затаил дыхание, прижавшись ухом к одной из рыб.
Наконец Белоусов заговорил. Начал он медленно, выталкивая слова из себя по одному, словно им требовалось время, чтобы созреть.