Пока не случилась стенка на стенку.
Что-то изменилось после этого. Некоторые перемены Дидовец лишь смутно ощущал, как ощущает турист смену ветра на море, не понимая, принесет ли он бурю или затишье. Но другие были видны.
Мансурова все чаще выбирали капитаном «девятки» – команды, наполовину состоявшей из жителей длинного, как поезд, дома номер девять. Если бы Дидовца спросили, зачем Антон соглашается, тот бы ответил, не задумываясь: «Ну, вы же знаете Антоху – он любит быть главным». Ему потребовалось время, чтобы заметить: Мансуров вступает в игру лишь тогда, когда место капитана дворовой сборной занимает Шаповалов.
Двадцать пятое июля. Пять часов вечера. Над школьным стадионом разносятся выкрики, ругательства, удары по мячу звучат упруго и зло. «Девятка» играет против сборной.
Футболистов редко пускали на территорию школы. Дидовец потом не мог вспомнить, почему именно в тот день им все-таки разрешили игру. Смена площадки привела всех в возбуждение, к тому же на лавках потихоньку стали собираться болельщики.
Игра обрела зрителей. А где зрители – там совсем другая игра.
Дидовец понял это не сразу. Он лишь успел осознать, что их атака раз за разом захлебывается.
Антону нужна была победа. Он не мог допустить, чтобы команда, которую он возглавляет, проиграла на глазах у всех. Петя запоздало сообразил, что выбери они любого другого капитана вместо Шаповалова, «лазарет» не был бы заполнен выбывшими игроками его сборной.
Мансуров играл жестко. Он вел своих в контратаки, использовал ложные маневры, он пробивал оборону противника, но главное, использовал грязные приемы. Нападающего вывели из строя, «случайно» ударив его локтем в нос. Полузащитник, хромая, ушел с поля после того, как ему отдавили пятку. Дидовец чувствовал, что близится его очередь.
Ни один матч не приближался к этому по накалу страстей.
– Прекратите безобразие! – крикнул кто-то из зрителей после очередного пополнения «лазарета».
Но что-то нашло на мальчишек в тот вечер. Безумие сгустилось в воздухе над школьным двором. Кажется, даже если кого-нибудь вынесли бы с поля мертвым, игра все равно продолжалась бы.
Сборная Шаповалова ухитрялась раз за разом сравнивать счет. Мансуров был яростнее, Шаповалов – быстрее и техничнее. За десять минут до конца последнего тайма нападающий «девятки» забил гол под горестные крики с трибун и дружный вопль сборной.
– Счет: восемь-семь! – сообщил рефери.
Кто-то рядом с Петькой выругался матом. Они были вымотаны, они работали мальчиками для битья и все равно ухитрялись держаться, хотя никто из них не был готов к такой борьбе.
И вот – пропущенный гол.
Белоусов давно сидел на скамейке, потирая ушибленную лодыжку. Дидовец с радостью присоединился бы к нему, но бросить Илью и прослыть трусом он не мог.
Так что они продолжали играть.
Пять минут до конца.
Четыре минуты.
Три.
Две.
Исход матча был ясен всем.
Оставалась одна минута, когда один из нападающих сборной, ловкий шкет по фамилии Пронин, сделал обманное движение: развернулся вокруг своей оси и диагональной передачей отправил мяч Шаповалову. Защитники «девятки» кинулись на перехват.
Но было поздно. Две команды, одна с восторгом, вторая с ужасом, наблюдали, как крученый летит в сторону вратаря.
Это был коронный удар Ильи: «мертвый мяч», направленный с огромной силой в верхний левый угол ворот.
Отбить «мертвый» почти невозможно.
Голкиперу и не удалось.
Мяч просвистел под штангой, не задев ее, и запутался в сетке.
Секунда ошеломленной тишины – а затем от дружного вопля вздрогнули окрестные дома.
– Ур-ра!
Судья надрывался, извещая о том, что матч закончился ничьей, но его никто не слушал. Победила сборная Шаповалова. Это понимали все.
Мансуров хотел пожать ему руку, но к Илье уже было не пробиться. Его пытались качать, а когда это не получилось, повалились на траву и хохотали, лупя друг друга по спинам. Таких побед у них еще не было. Шаповалов вчистую обыграл защиту Мансурова и закончил матч идеальным голом.
Болельщики давно разошлись. На стадион опустились сумерки. Дидовец, сидевший на траве, заметил на верхней скамейке мужскую фигуру. Последний одинокий зритель почему-то не уходил, хотя поле почти опустело. Никого не было вокруг, только трое друзей: Илья, Макс и сам Дидовец. Белоусов все не мог успокоиться, твердил, что мяч все-таки оказался счастливым, и целовал его в кожаный бок. Илья валялся на траве, закинув руки за голову.
А Петя рассматривал человека на трибунах.