Чем отчетливее он представлял этот новый мир, в котором его приятель стал тем человеком, ради которого сам Кравченко сделал исключение, тем больше ему становилось не по себе. Не то чтобы ему не нравился Антон… Он ведь заступился за Петьку, когда остальные просто пожимали плечами и посмеивались. Он поднял целый район на его защиту!
Дидовец приосанился, но тут же вспомнил идиота с монтировкой и сник.
Крутой парень Мансуров. А если станет еще круче…
Нехорошие картины рисовались Петьке.
Когда закончился турнир, он был в таком состоянии, что подумывал выхватить мяч у Белоусова и сбежать. Голос разума твердил, что быть другом Мансурова почетно и безопасно. Все знакомые пацаны будут локти кусать от зависти, узнав, что у них четверых теперь есть Мяч с Автографом. Можно договориться так: два дня его хранит у себя Макс, потом – Илюха, затем очередь переходит к нему…
Интуиция подсказывала, что допускать этого нельзя. Нельзя – и все. Или придет конец их безмятежной дворовой жизни, их дружбе, в конце концов. Никаких аргументов у трусливой интуиции не было вовсе, только одна паническая нота, на которой она и выскуливала жалобно свое предупреждение.
Подойти к Максу… Улыбнуться, обязательно улыбнуться, как будто это шутка! Взять мяч и бежать, но не к выходу, а к той двери, которая ведет в столовую… снаружи толпятся люди, они помешают, а из столовой есть еще один выход…
Петя обдумывал каждый этап своего побега с безысходностью человека, который должен выдернуть бабочку из-под подошвы туриста во времени и понимает, что шансы его ничтожно малы.
А ведь Антон наверняка бросится за ним. И от него-то не уйдешь.
«Может, швырнуть мяч в какую-нибудь кастрюлю на кухне? Что у них там… Суп, компот?»
– Все, пошли! – приказал Мансуров.
Петька поднял слегка безумный взгляд на друзей и обнаружил, что Антон крепко прижимает мяч к себе. «Не вырвать», – с ужасом понял он.
В кафе, куда они пробились через толпу, за дальним столиком, стоявшим на небольшом возвышении, сидел знаменитый Кравченко. Он был один.
«Успеть первым подойти к нему, – в панике приказал себе Дидовец. – Взять его чашку. Выплеснуть содержимое ему в лицо. Тогда никакого автографа».
Скандал, перспектива позора, страшное клеймо на ближайшие годы – все это отступило и стало неважным по сравнению с его задачей: не дать Мансурову добиться своего.
– Петь, ты чего, дрожишь, что ли?
– А? – Петька диковато уставился на Шаповалова. Его трясло.
– Слушай. – Илья положил руку на плечо Дидовцу. – В крайнем случае он нас пошлет. Ну и что? Как-нибудь переживем.
Шаповалов смотрел так участливо, что Петьке совсем поплохело. Он открыл рот, чтобы признаться, в чем дело… И увидел, что Антон, толкая перед собой Макса, уже пробился к футболисту. Теперь они стояли перед ним – оба высокие, красивые, широкоплечие – и несмело протягивали мяч, точно подношение божеству.
«Дин-дон!» – пробил колокол в Петькиной голове.
Рифленая подошва впечатала хрупкую бабочку в грязь.
– Наши-то уже там! – удивленно сказал Илья. – Пойдем скорее.
Дидовец не отрывал взгляда от Кравченко, надеясь, что тот коротко качнет головой, и тогда Антон с Максом попятятся, обернутся к ним с разочарованными лицами, и все будет хорошо. Но Кравченко уже поднялся.
Вблизи он оказался невысоким, белобрысым, с бесцветными ресницами и простоватым лицом. Мяч он взял, кивнул Антону как давнему знакомому, и Петька, подойдя, увидел, как у Мансурова засверкали глаза. На столе стояла чашка не с компотом, а с чаем, и Дидовец мимоходом подумал, что горячим чаем в лицо хорошему человеку плескать нельзя, да и плохому тоже, так что у него все равно ничего бы не вышло…
– Привет, ребята, – сказал Кравченко самым обычным голосом. – Найдется маркер?
Он почему-то смотрел на Шаповалова. И даже когда Илья, густо покраснев, сказал, что маркера у него нет, тот все равно не отводил от него взгляда. Вокруг поднялась суета, кто-то куда-то побежал, а Мансуров сказал очень вежливо и просто, но без всякого заискивания: «Извините, это мы ступили»; Кравченко спокойно ответил: «Ничего, найдется», но при этом продолжал разглядывать Илью.
Наконец принесли маркер. Вокруг стало тихо. Как будто не четверо мальчишек стояли перед неудачливым футболистом, а решалась чья-то судьба. Для Дидовца так оно и было, при том, что он толком не понимал, чья и в чем. Он застыл на месте, совершенно потерянный, и с удивлением поймал адресованную ему доброжелательную улыбку Кравченко.
В другое время Петя ни за что не забыл бы дернуть за шнур и включить свою лампочку. Но сейчас ему было не до того. Он предчувствовал, что больше всего ему захочется забыть этот день и этот момент.