Дедушка терпеть не может совать нос в чужие дела, бабушкиных приятельниц-сплетниц презирает и называет курятником.
– Не по-соседски это, Ваня…
Дедушка бросает ложку на стол.
– Сколько лет мы женаты, столько не могу понять, как твой интеллект уживается с неуемной тягой к коллективизму. Ты даже не осознаешь, насколько твое предложение оскорбительно и для меня, и для Евгения! Я бы еще понял, если бы ты желала таким образом заполучить сведения из первых уст. Это было бы мелко, да, но объяснимо. Однако ты с идеализмом клинического идиота веришь, что это необходимо и мне, и Лагранскому! Ах да, и всему Арефьеву, начиная от Анюты и заканчивая кромешной дурой Зинаидой Алексеевной.
– А ты… ты – индивидуалист! – выпаливает покрасневшая бабушка.
Услышав это страшное оскорбление, я сжимаюсь над тарелкой.
– Давай еще поспорим о приоритете общественного блага над личным! Тьфу! – Дед резко встает и уходит, швырнув салфетку.
– А ты что не ешь? – набрасывается на меня бабушка. – Не в театральном буфете, не рассиживайся!
– Как я там рассядусь, если антракт всего десять минут, – бурчу я себе под нос.
Мне кусок в горло не лезет. Их ссора здесь ни при чем.
Я не могу перестать думать о часах.
Вечером дедушка запирается в своей мастерской. Он работает над новым фильмом; теперь ему долго будет не до меня. Я слоняюсь по дому как неприкаянная. Может быть, если бы мне удалось поговорить с дедом… о чем угодно! Само его присутствие действует успокаивающе.
Меня гложет тоска, какой я не испытывала прежде. Золотой диск стоит перед глазами. Под теплым ватным одеялом я все равно дрожу; мне кажется, сквозь окна просачивается зверский холод.
Бабушка мрачно сопит в кухне, переживает ссору. К ней не сунуться, не пожаловаться.
Выпить бы всю воду из пруда! А там, на дне, лежат часы и ждут меня.
Наконец я засыпаю. Во сне за мной по берегу реки бежит Леля и кричит: «Верни мое, дрянная мартышка! Верни мое!» Лицо у нее белое и круглое, как циферблат.
Наутро дедушка с бабушкой не разговаривают. Пока я спала, они успели разругаться окончательно. Я переживала бы, как переживает всякий легковозбудимый ребенок, тревожный сторож семейного благополучия… Но меня волнуют другие мысли.
– Ты что-то молчалива сегодня, – с упреком бросает бабушка, хотя на днях бранила меня за болтливость.
Я молчалива, потому что у меня болит горло. В нем поселились дикие коты и рвут его когтями так, что больно глотать даже сладкий чай. Но сейчас вся семья для меня – чужая, мне некому жаловаться. Да и что значит горло по сравнению с моим талисманом! Его больше нет. Я осталась один на один со своей утратой.
Что в той гложущей тоске было от меня, десятилетнего ребенка, а что – тяжелое наваждение, прелюдия бреда? Бабушка, всегда обеспокоенная тем, чтобы я не простыла, из-за обиды на деда пропустила начало моей болезни.
Нигде мне нет места. Я бегу в лес: там холодно и пауки. Пытаюсь играть с девочками, но мне тошно от их глупого хихиканья и хвастовства. У меня к душе как будто привязана веревка, и кто-то дергает за нее, дергает без конца, словно хочет вырвать ее из моего тела.
Конец этой веревки утоплен на дне пруда.
День клонится к вечеру. Я пропустила обед, опоздала на ужин… Меня, наверное, хватились, но мне все равно. Солнце зацепилось за острые пики елей, лучи скользят по траве, прокладывают мне желто-зеленую дорогу.
Скорее, скорее! Я мчусь к пруду, забыв о боли в горле. Вчера я совершила самую большую глупость в своей жизни! Сегодня я все исправлю.
Они ведь не успели испортиться, правда? Мои мысли лихорадочно скачут. Вернуться в Москву… найти часового мастера… Деньги? Накопить на завтраках, занять, украсть, в конце концов! Их починят, они поправятся… Горло перестанет болеть, и циферблат… то есть лоб… лоб стиснут золотым обручем… Его снимут, и все будет хорошо.
У Лагранских хлопает створка окна. Дядя Женя вернулся, его машина стоит перед воротами; он в кухне, наверное, готовит ужин, а может, сидит перед бутылкой водки… Мне все равно. Золотой магнит тянет меня к себе. В ушах звучит голос сирены, поющей со дна черного пруда. «Забери меня отсюда, верни меня! Разве ты сможешь обойтись без своего талисмана? Я буду с тобой долго-долго, ты спрячешь меня у сердца, никто не узнает нашей тайны».
Почему поссорились бабушка с дедушкой? Потому что я выкинула часы. Пока они отсчитывали наше время, все шло хорошо.
Стоит мне увидеть воду и склонившиеся над ней ветви, я чувствую небывалый прилив сил. Вся моя слабость исчезает. Я – птица, готовая взлететь! Скорее, скорее!