«Ну и черт с тобой», – подумал Сергей.
«В магазин не пойду», – подумал он пять минут спустя.
Спустя полчаса он обнаружил себя в писчебумажном отделе, возле альбомов, пробующим листы на ощупь в поисках правильной толщины. Каким образом его принесло сюда, Бабкин не мог объяснить. Он подозревал гипноз.
– Мужчина, вам помочь? – опасливо спросила продавщица. – Учтите, мы скоро закрываемся!
– Спасибо, я сам.
Илюшин мрачно водил пальцем по столу в номере. Стол неимоверно его бесил. Он не был даже пыльным! На нем не оставалось ни малейших следов. «Безобразная гостиница. Надо будет написать им ругательный отзыв».
Дверь без стука открылась, и с неба на столешницу посыпался ворох альбомов и тетрадей.
– Что-то ты долго, – недовольно заметил Макар.
Скорость, с которой Бабкин схватил ближайший альбом и хлопнул им по светлой голове Илюшина, показалась бы стороннему наблюдателю немыслимой. Но как ни быстро двигался Сергей, Макар оказался проворнее. Со звуком, похожим на выстрел, альбом встретился со стулом.
– Ты чем-то раздосадован? – изумленно спросил Илюшин, стоя у кровати.
В эту минуту Бабкин был раздосадован в основном тем, что сам привел напарника в спортивный зал и нашел ему тренера. И вот, пожалуйста: пожинает плоды своей заботливости.
– Иди малюй, скотина! – рявкнул он.
– Я, может быть, кофе хочу, – возразил Макар, предусмотрительно не выходя из-за укрытия. – Кстати, ты сейчас похож на иглобрюхую рыбу, – ну, знаешь, ту, которая раздувается в четыре раза.
– А ты похож на последнюю сволочь, и всегда был похож, – отозвался Бабкин.
Макар сидел на кровати, обложившись листами, и рисовал. Он брался за карандаш каждый раз, когда расследование доходило до определенной точки; иногда это был тупик, иногда развилка, иногда болото, из которого они не могли выбраться, увязая в версиях. Кажется, лишь однажды Илюшин обошелся без иллюстраций, – но в тот раз они опоздали.
Сергей замечал, что Макар определенно совершенствуется в технике. Существа на листах по-прежнему имели мало сходства с людьми (при том, что каждого фигуранта Бабкин узнавал безошибочно), но с каждым новым делом само изображение все усложнялось. Отчего-то это его беспокоило.
Карандаш с треском прорвал бумагу.
– А вот любопытно, – сказал Макар и замолчал.
Он смотрел сквозь Бабкина. В такие моменты Сергей всегда ощущал себя неуютно: казалось, под этим взглядом он истончается, превращается в тень самого себя, отражение в витрине, сквозь которое любопытствующий прохожий на улице рассматривает товар.
– Ты прав насчет браслета, – сказал Илюшин, хотя Бабкин не говорил ни слова про браслет, да и вообще последние полчаса молчал как рыба. Это его тоже пугало, когда он задумывался, что еще слышит от него Макар, пока они не разговаривают. – И насчет Белоусова тоже. Дидовец мог исчезнуть, не писать ни матери, ни тетке, но Белоусов должен был дать знать сестре о том, где он и что с ним. И конечно, кровь.
«Какая кровь?» – про себя спросил Бабкин.
– Которую нашли возле банка, – ответил Макар. – Кто-то был там ранен. Ты понимаешь, что из всего этого следует?
Он наконец-то посмотрел на Сергея, и Бабкин выдохнул. Оказывается, все это время он стоял, задержав дыхание, как в рентгеновском аппарате.
– Канарейку, может, тебе купить? – с тоской предложил он. – Будешь отрабатывать свой змеиный взгляд на бедной птице.
– И снова ты прав, – сказал Макар. – Нужен металлоискатель.
– Что?
– Чем быстрее, тем лучше.
– Где я тебе в Щедровске возьму металлоискатель! – взвился Сергей.
– И машина. На чем мы сюда приехали?
– У нас есть машина!
– Прекрасно. Как хорошо, что ты обо всем позаботился! Взять тебе кофе?
Илюшин одарил напарника лучистым взглядом и, не дожидаясь ответа, вышел из номера.
«Металлоискателем можно убить», – подумал Сергей. Эта мысль придала ему сил.
На следующее утро они выехали так рано, что трамваи были пустыми, а на центральной улице им навстречу попался лишь мусоровоз, громыхающий страшно, как танк.
Бабкин вел машину молча. Он не выспался и, что было намного хуже, не успел поесть – просто потому, что завтрак в гостинице подавали с семи утра. Илюшин, сидевший рядом, тоже молчал, но в отличие от Сергея молчал деятельно: чувствовалось, что в голове его бродят какие-то мысли, в то время как у Бабкина не было ни одной, кроме угрюмого предчувствия долгой физической работы.
Долгой – и бессмысленной.