А я все время что-нибудь да забывал. Вадим Вадимыч снова терпеливо показывал, объяснял, что кулак должен двигаться по прямой, так как это кратчайший путь до цели, что удар должен быть четким и точным, а для этого необходимо вкладывать в него под конец вес тела. Я поспешно заверял, что все понял, торопливо повторял — и снова неправильно.
Не так работали ноги, забывал про вес и страховку. А кулак ну никак не желал двигаться кратчайшим путем, а все норовил по кругу. Особенно подводила голова — она словно нарочно задиралась и задиралась, и в подбородок попасть ничего не стоило.
— Плохо. Весь для встречных открыт… — вздыхал Вадим Вадимыч. (И мне казалось, что вот-вот терпение у него иссякнет и он меня с позором выгонит вон из зала.) Потом он вдруг сказал: — Вот что, принеси-ка сюда носовой платок.
Я удивился: зачем? Незаметно попробовал пальцем под носом — сухо… Все же сбегал, достал из кармана, принес.
— Вот, — сказал Вадим Вадимыч, беря его и показывая, точно я никогда не видел собственного платка, — видишь?.. Он тебя сейчас научит, как нужно наносить удары и не раскрываться. Приподними-ка голову. (Я поднял, а Вадим Вадимыч подложил платок под мой подбородок.) И вот теперь встань в стойку и нанеси удар… И — р-раз!
Я ударил — платок скользнул на пол.
— Ничего, ничего, — успокоил Вадим Вадимыч, — положи обратно.
Я положил и опять ударил, но не довел кулак до конца, потому что испуганно удержал едва не выскользнувший платок.
— Еще! — командовал Вадим Вадимыч.
На третий раз платок не упал, но удар получился нелепый оттого, что все тело было сковано и напряжено из-за боязни, что опять упадет этот злополучный платок.
— Еще…
— Нет, опять плохо. Больше думал о платке, чем об ударе.
— Достаточно, — сказал тренер. — Понял?
— Да, — кивнул я, хотя абсолютно ничего не понял и чувствовал одно: все плохо.
— На следующей тренировке повторишь. Дома ни в коем случае ничего этого не делай, так как могут появиться нехорошие привычки, а никто тебя не поправит. Ну, беги в душевую.
Я, обрадованный, что мои мучения кончились, побежал.
У Мишки тоже, наверно, ничего не получалось, потому что на вопрос: «Ну как?» — он лишь уныло махнул рукой.
Когда, усталый и недовольный собой, я пришел домой, мать сказала, что прибегал Сева и просил обязательно зайти к нему.
— Ладно, — ответил я, — вот поужинаю… — и хотел сесть за стол, но он вдруг заглянул в комнату и обиженно крикнул:
— Что ж ты?
— Да понимаешь ли… — недовольно начал я.
А мать сказала:
— Ты не сердись, Сева, он только что приехал.
— А, ну тогда ладно, — смягчился он и с завистью посмотрел на мой чемодан. — Купили, да?
— Ага, — гордо кивнул я, вмиг забывая обо всех неприятностях.
Сева подошел, ощупал, авторитетно заключил:
— Мировецкий!
Потом спросил, когда мать вышла на кухню:
— Ну, сегодня-то мне удары покажешь?
— Вообще-то можно один, — с жадностью начиная есть, невнятно ответил я.
— Только оди-и-ин! — разочарованно протянул Сева. — Так мы с тобой Митьку целых два года не одолеем!
— А ты знаешь, какой он трудный — этот удар! — обиделся я.
Оглянувшись на дверь, встал и, памятуя о голове, ударил слева по воздуху.
— Видал?
— Да чего ж здесь трудного-то? — оттопырил нижнюю губу Сева. — Да хочешь, я так же сделаю!
Но в это время вошла мать, и я, удержав его за плечо, крикнул:
— Мам, я наелся, — и, подтолкнув Севу, вышел.
— Сначала я тоже думал — легко, — сказал я, когда мы оказались на полутемной лестничной площадке. — А как попробовал…
Из квартиры, со свертком под мышкой, вышла мать.
— Я в библиотеку, скоро приду, — сказала она.
— Ага, — кивнул я и, с трудом дождавшись, когда она спустилась вниз и вышла из подъезда, шепнул Севе: — Так вот смотри, — и поспешно, боясь, что помешают, встал в стойку. — Только смотри внимательно, понял? А то что-нибудь пропустишь, тогда все насмарку… И-и — раз!..
Я шагнул прямо на Севу, намереваясь эффектно задержать кулак перед самым его лицом. Но оттого, что на лестничной площадке было темновато, и оттого, что я еще не научился мгновенно определять дистанцию, не рассчитал и с хлюпом угодил ему прямо в нос.
— Чего ты дерешься-то! — закричал в полный голос Сева, поспешно сунул в нос указательный палец, вытащил, посмотрел: кончик был красноватый, во все горло завыл: — А-а-а! — и со всех ног бросился к своей двери. — Ма-ам! Посмотри, что Генка-пенка наделал!