— Чего это вы так? — останавливаясь, подозрительно спросил драчун.
Но ему никто не ответил. В следующую же минуту вошел Вадим Вадимыч и, спросив, все ли готовы, холодно поглядел на драчуна.
— А ты, милейший, можешь не раздеваться.
— Почему?
— Потому что нам в секции не нужны хулиганы, которые, пользуясь полученными здесь знаниями, нападают на других и пятнают тем самым честь всех боксеров. Ты отлично знаешь, как называется твой поступок. Я всех предупреждал, и ты не мог этого не знать. Это подлое нападение вооруженного на безоружного, вот так! Так что одевайся и уходи и никогда больше сюда не приходи!
— Вадим Вадимыч…
— Никаких объяснений! Надо было раньше думать, — брезгливо возразил Вадим Вадимыч и пошел в зал, давая понять, что разговор окончен.
«Как хорошо, что я не связался с Митькой!» — радуясь, что нашлась причина, которой можно хоть как-то оправдать собственную нерешительность, подумал я, занимая в строю свое место.
Ерема с Верблюдом стояли и нехорошо ухмылялись. Уж наверное, любили на улице подраться.
Вадим Вадимыч — строгий, прямой — прошелся перед строем.
— Ну, всем ясно? — остановившись против них, сказал он. — Имейте в виду: никакие чины и заслуги приниматься во внимание не будут! Понятно?
Ерема обиженно хмыкнул — дескать, а я-то что? Верблюд нахмурился и переступил с ноги на ногу.
Мы все молчали — чего ж тут не понять?
— А если кто пристанет… — пробурчал вдруг Мишка.
— Это другое дело. Но и тогда нужно помнить, кто вы есть, и ни в каком случае не причинять никому вреда — бить по туловищу, например. Оно — мягкое, а эффект тот же.
— Ладно, — обрадовался Мишка, — буду по туловищу!
А Ерема добела сжал свой огромный кулак и самодовольно посмотрел на него.
— Но и это только тогда, если пристанут! — бросив на него строгий взгляд, добавил Вадим Вадимыч. — А сейчас все новенькие извольте сходить к врачу на повторный осмотр. Тренироваться будете после.
И мы пошли. Когда подошла моя очередь и я стал дуть в трубочку, сжимать на редкость жесткий и неподатливый силомер, приседать, подпрыгивать и делать все остальное, что полагалось, врач даже не поверил, что это я, и заглянул в мою карточку.
— Ну, молодой человек, — удивленно проговорил он, качая головой, — никак, ну, никак не ожидал от вас такой прыти! — И обернулся к копавшейся в шкафчике сестре: — Вы знаете, месяц назад таким слабеньким и не развитым показался, что я его даже к занятиям допускать не хотел.
А я смотрел на себя в зеркало, висевшее на стене напротив, и опять недоумевал, не видя в себе особых перемен.
Вернувшись в зал, я так энергично и четко все делал, а когда подошла очередь работать на снарядах, до того свирепо осыпал их ударами, что Борис даже головой покачал, а Мишка сказал: «Силен!» На ринге я великолепно видел противника, и мне было очень интересно угадывать, что он замышляет, уходить от его атак, а самому обманывать его бдительность и проникать сквозь его защиту. Я торжествовал, когда это мне удавалось, и еще настойчивее старался запутать партнера в кружевах финтов и добраться до его уязвимых точек. Но он, конечно, тоже старался, и поэтому надо было постоянно быть начеку. И тогда все постороннее: и зал, и Вадим Вадимыч, и ребята, — все отходило куда-то далеко-далеко, а перед глазами оставался один только противник. Нет ничего вокруг — только гулкая тишина, точно под водой, хотя непрерывно стоит тот самый шум и грохот, которые так напугали меня в первый раз.
Когда я, потный и счастливый, выбрался из ринга, то чуть не запрыгал от радости — Вадим Вадимыч сказал: «Толково». А такое от него — уж я убедился в этом! — не так-то часто можно услышать.
Потом налетел Комаров, стал тискать, а Борис похлопал по плечу и коротко сказал, подражая тренеру:
— Ничего, теперь давай бой с тенью.
И я, скинув перчатки, стал двигаться по залу, каким-то образом не задевая других, и наносить по воздуху удары, стараясь показать, что ни капельки не устал.
Когда пришел домой, мать, не дав даже раздеться, накинулась на меня, стала целовать:
— От папы письмо пришло! От папы письмо пришло! Я сразу же спросил: ну как, разрешает он мне боксом заниматься? Она ответила, что да, разрешает, и стала скорей читать письмо вслух.
Папа писал, что, хоть у них сейчас и стоит жара под пятьдесят, строительство все равно идет полным ходом; что население очень приветливое и доброе, даже между собой никогда всерьез не ругаются; есть бананы, кокосовые орехи, ананасы; а когда они спускали на реку Нигер моторную лодку, приплыл крокодил.
— Настоящий? — испугался я за отца.