Некоторое время в раздевалке было тихо, все думали свое, потом Мишка сказал:
— Это они из-за денег. Они за бои много долларов получают…
— Не все, — глядя перед собой, как бы продолжая видеть то, о чем только что рассказывал, возразил Вадим Вадимыч. — Только чемпионы. Остальные же, когда уходят с ринга, остаются без гроша и нередко еще инвалидами. Да и о чемпионских долларах, кстати, слишком раздуто западной прессой. Факты показывают иное. — Он обернулся к Мишке: — Вот ты слыхал, например, о замечательном негритянском боксере Джо Луисе?.. Нет? Это был великий боец, он пока дольше всех в истории бокса удерживал звание абсолютного чемпиона мира. Когда же состарился и бросил выступать, оказалось, что он весь в долгах. И одно время знаешь чем на жизнь зарабатывал? Отбивал чечетку на эстраде в каком-то кабаре. Вот так.
Мишка ничего не ответил, а я слушал и про себя очень жалел, что все-таки зря в нашем боксе синяков не ставят.
Но дня через три после этого разговора мне все же повезло: подсадили под правый глаз, ничего себе, приличный фингал. Вообще-то, если уж честно, то он получился вовсе и не от бокса: играли в баскетбол (мы теперь частенько во что-нибудь играем вместо разминки), и мне нечаянно заехали локтем. Но Севе я этого, разумеется, не сказал, а то уж он совсем, наверно, черт знает что обо мне думает! Езжу-езжу — и все ничего! Мать, конечно, сначала испугалась, но потом увидела, что чепуха, успокоилась. Зато уж дядя Владя целую неделю злорадничал: «Что, все-таки заслужил медаль, да?!»
18
Это произошло в воскресенье. Стоял солнечный морозный день, и вся наша секция вместе с Вадимом Вадимычем поехала кататься на Ленинские горы на лыжах.
Я попросил разрешения взять с собою Севу. И он с уважением глядел на Бориса, Комарова и других рослых ребят. «У, вот уж это настоящие боксеры, верно?» — то и дело говорил он мне. И я даже обиделся: будто мы с Мишкой, с которым я его познакомил, были не настоящие.
Катались мы здорово, с самых высоких гор съезжали. И хоть я дал Севиной маме слово как следует следить за ним и позволял залезать только на небольшие, он все равно вскоре был похож на комок снега, потому что то и дело падал и кувыркался; а раз так зарылся в сугроб, что мы с Борисом едва нашли и вытащили. Все смеялись, а он все равно лез и лез на горы, объяснив мне потихоньку, что так он вытренировывает храбрость и волю. И вот, когда мы все досыта накатались и двинулись домой, Вадим Вадимыч, улыбаясь, вдруг сказал, что скоро некоторые из нас будут участвовать в настоящих состязаниях. Правда, пока еще ничего не известно, где, когда, но завтра утром будет специальное заседание и он все узнает. Сказал просто, даже весело, но мы все сразу притихли.
Заметив это, Вадим Вадимыч предупредил:
— Только уговор: ни в коем случае не думать об этом. А на тренировке поговорим поподробнее, решим, кто войдет в команду, а кому еще рановато. Хорошо?
Я вместе со всеми пробурчал, что да, хорошо, а сам удивился, да как же это можно — не думать?! Отмахнулся от Севы, который все спрашивал о чем-то, машинально простился с тренером и товарищами и, потянув осоловевшего и еле двигавшего от усталости ногами Севу за рукав, тяжело зашагал к дому, точно мне на плечи опустилась невидимая тяжесть.
— Да что ты так медленно? — раздраженно оборачивался я к Севе, у которого то и дело вываливались из рук то лыжи, то палки. — Ну ладно, давай уж мне все.
По лестнице мы еле взобрались — она стала будто еще круче и выше. Сева раз даже чуть вниз не скатился, за меня удержался.
Вышедшая навстречу Денежкина всплеснула руками:
— Батюшки мои! Да где же ты так вывалялся? А его папа перебил ее:
— Ну что ты понимаешь — «вывалялся»! Зато посмотри, сколько они сил набрались! Верно, друзья?
— Угу, — еле выговорил Сева и перевалился через порог, позабыв даже про свои лыжи.
Когда на следующее утро я шел в школу, то в двух шагах ничего не видел — так крутила метель. Она то била в лицо, то, наоборот, подхлестывала в спину. Машины ехали медленно, у них вовсю горели фары, но все равно было плохо видно, точно снег, метавшийся вокруг фар, уносил с собою часть света.